6
*От лица Яны*
Я закрыла за собой дверь Роминой квартиры в последний раз. Лифт мягко понёс меня вниз, и в зеркальной стене я увидела своё отражение. Ни слёз, ни дрожи в губах. Только лёгкая усталость в уголках глаз, как после долгой работы. В голове была странная пустота, но не тяжёлая, а скорее... освобождающая. Будто я наконец-то выключила громкую, фальшивую музыку, которая играла слишком долго.
«Ну и что?» — подумала я. И всё. Это было главное чувство. Ну и что?
Он говорил что-то про «разные пути» и «не вписываешься в движ». Я слушала, глядя на идеально белую, бездушную стену его гостиной, и думала, как же мне надоел этот холодный гламур, этот вечный пафос. Моя душа просила уюта, мягких пледов и тишины, а не очередной вечеринки для сторис.
Я даже не стала ничего доказывать. Кивнула, взяла свою модную,брендовую сумку (я всегда держала там самое необходимое, как беглец) и ушла. Сердце не болело. Оно просто облегчённо вздохнуло.
На следующий день я уже была дома. Не в той студии, что мы снимали с Ромой для контента, а в своей новой, собственной квартире. Я нашла её ещё месяц назад, почти подсознательно. Огромная, с высокими потолками, в самом центре Москвы. Идеально белая. Стены, пол, кухня. Как чистый лист. Холодный свет из панорамных окон заливал пространство, делая его стерильным и бескрайним. Многие бы назвали это бездушным. Для меня это было идеально.
Я обожала белый цвет. Его чистота, его пустота, его способность быть фоном для всего. Здесь не было ни одной лишней вещи, ни одного чуждого мне предмета. Только мои вещи: пара чёрных кресел причудливой формы для контраста, огромный профессиональный геймерский стол, застеленный чёрным ковриком, и мониторы. И тишина. Такая густая и звонкая, что её почти можно было потрогать.
В тот же вечер я вышла в эфир. Никаких заявлений, никаких подводок. Просто включила камеру, улыбнулась в объектив своей самой естественной улыбкой и сказала: «Привет, заждались? Погнали залипать в хоррор, я соскучилась».
Чат, конечно, взорвался вопросами про Рому. Я мягко, но твёрдо отшила все попытки копнуть в личное.
— Ребята, всё хорошо. Личное останется личным. Давайте лучше про игры. Я тут новую карту обнаружила, вас в дрожь бросит.
И это сработало. Игра, мой голос, смех — всё это было моей крепостью. А белые стены за моей спиной на камеру выглядели как крутая, минималистичная студия. Идеально. Я чувствовала себя в этой квартире, в этой роли, как в коконе. Безопасно и по-своему уютно.
Спустя пару дней стрим шёл своим чередом. Я увлеклась, немного расслабилась. В паузе между смертями в игре потянулась к кружке с чаем — белой фарфоровой, кстати. Чат листался, и мой глаз выхватил вопрос:
«Янка,а кого вообще из музыки слушаешь? Что в твоих плейлистах?»
Я улыбнулась, обхватив тёплую кружку. Музыка — моя слабость и моя отдушина.
— Ой, — сказала я задумчиво. — У меня очень разный музыкальный вкус. Могу с тяжёлого рока перескочить на какую-нибудь нежную инди-попсу, а потом включить просто шум дождя. Всё по настроению.
Я замолчала, глядя на свет от монитора, отражённый в белой столешнице. И вдруг из глубин памяти всплыло ощущение — тёплое, сладкое, пахнущее домом и юностью. Шестнадцать лет. Компьютер, наушники, и чувство, что весь мир где-то там, за окном, и он будет твоим. И музыка, которая была саундтреком к этим мечтам.
— Но знаете, — голос мой стал чуть тише, будто я говорила сама с собой, — если про то, что прям в душу запало... есть у меня одна ностальгия. К творчеству рэпера Фараона. Прям моё шестнадцатилетие, честное слово.
Я смущённо фыркнула, будто выдала секрет. — Ну, это про чувства, про атмосферу. Ладно, хватит ностальгировать, погнали дальше играть!
Я снова надела наушники, с головой уйдя в игру. Даже мысли не было, что эти несколько небрежных слов могут куда-то долететь.
Глеб не смотрел стримы. Вообще. Но сегодня что-то щёлкнуло. После новостей о её расставании тишина в его доме стала давить на виски. Он включил компьютер, почти машинально зашёл на Twitch. Нашёл её канал.
Он наблюдал, как она играет. Видел её сосредоточенное лицо на фоне безупречно белой стены. Слышал её голос — живой, без намёка на надлом. Это была не та яркая, дерзкая девушка с вечеринки. И не тихий призрак из снов. Это была третья версия. Кажется, самая настоящая.
А потом прозвучал вопрос про музыку. И её ответ.
«...ностальгия. К творчеству рэпера Фараона. Прям моё шестнадцатилетие...»
У Глеба перехватило дыхание. Он сидел в тёмной студии, и свет монитора выхватывал из мрака только его руки и улыбку. Медленную, широкую, невероятно глупую и искреннюю улыбку. Улыбку человека, который только что получил ключ к чужой, но внезапно ставшей близкой, вселенной.
Она слушала его. По-настоящему. Не как модного артиста, а как часть своего самого сокровенного прошлого. Это была ниточка, тонкая, как паутина, но выдержанная из стали. Она связывала самое честное, что было в нём — его музыку — с той самой тихой, белой пустотой, которую он видел в своих снах и в которую, как теперь выяснилось, она сама добровольно поселилась.
Он не написал ни слова в чат. Просто сидел и улыбался в темноте, глядя, как она снова погружается в игру. Острая тоска и чувство потерянности, которые грызли его неделями, отступили, сменившись на тёплое, пульсирующее чувство связи. Немой диалог в пустоте вдруг обрёл голос. И этот голос сказал то, что он больше всего на свете хотел услышать, сам того не осознавая.
Пустота больше не пугала. Она ждала. И теперь он знал, кто стоит по ту сторону.