3
Следующие дни слились в одно монотонное полотно, где яркими пятнами были только ночные визиты в пустоту. Глеб стал наблюдателем в двух мирах одновременно. В дневном — он оттачивал новый бит, сводил голос, кивал менеджеру. В ночном — он изучал её.
Она никогда не говорила. Но начала отвечать. Не словами. Движениями. Ощущениями.
Однажды ночью, когда пустота сгустилась особенно плотно, он мысленно, из последних сил, послал ей ощущение — тяжёлую, гнетущую усталость от бесконечных перелётов, от духоты гримёрок, от необходимости всё время быть «Фараоном».
И она ответила. Не сразу. Сначала просто стояла. Потом медленно подняла руку (он впервые увидел её кисть — тонкую, с аккуратными ногтями) и приложила ладонь к своему свитеру, на уровне сердца. А потом — мягко, почти невесомо — направила это движение в его сторону. И его накрыла волна. Не жалости. А понимания. Такого глубокого и безмолвного, будто кто-то взял его за руку и крепко сжал, ничего не объясняя. И этого было достаточно. Усталость не исчезла, но она перестала давить. Она стала просто фактом, который кто-то ещё видел. И принимал.
После этого сна он проснулся не в холодном поту, а с чувством странной лёгкости в груди. И с осознанием: она чувствует. Она слышит не слова, а то, что под ними.
Эта мысль одновременно пугала и завораживала. Его мир, такой чётко выстроенный — стены, договоры, иерархия, — начал давать трещину. Самый важный диалог в его жизни теперь вёлся в полной тишине, с девушкой, лица которой он не видел.
Однажды утром Алеся, наливая ему кофе, вдруг спросила, глядя в окно:
— Ты помнишь, мы хотели завести собаку? Маленькую. Чтобы дома не было так пусто.
Он вздрогнул от слова «пусто». Оно прозвучало как эхо из его сна.
— Помню, — пробормотал он. — Потом. Когда будет время.
— Времени не будет, Глеб, — тихо сказала она, и в её голосе не было упрёка, только констатация. — Его никогда не будет. Ты сам так устроен.
Он посмотрел на неё — на её милое, привычное лицо, на руки, которые так хорошо знали каждый сантиметр этой квартиры. И понял, что видит её как бы сквозь толстое стекло. Она здесь, она реальна, она говорит с ним. А он... он уже наполовину там, в той пустоте, где его слушают без слов.
Вечером он зашёл в студию, включил свет, сел за пульт. Пальцы сами легли на клавиши, выстукивая грустную, закольцованную мелодию. Он записал простой бит — только тихий пианинный луп, далёкий эмбиентный шум и едва слышный, на самой границе восприятия, звук... чего? Шуршания пушистого ворса? Шёпота?
Он назвал проект «белье». Не для релиза. Для себя.
А ночью он пришёл в пустоту с этой мелодией в голове. Он не знал, как передать звук, но попытался проецировать его ритм, его настроение. Он стоял и мысленно проигрывал тот самый луп, снова и снова.
Она появилась, как всегда. Слушала. И тогда он увидел: капля на её свитере — её было две. А сама шапка сегодня сидела чуть набекрень, как будто её наспех натянули. И в этом была такая пронзительная, бытовая правда, что у него сжалось сердко. Она не была бесплотным ангелом. Она была живой. У неё тоже была своя жизнь, свои мелкие неурядицы, свой беспорядок.
И в ответ на его музыку она сделала самое простое движение. Подняла обе руки и поправила шапку. Выровняла её. А потом кивнула ему. Один чёткий, ясный кивок.
Это был их первый полноценный диалог.
Он проснулся и сразу полез за телефон. Открыл заметки. Раньше там были строчки будущих треков, идеи для клипов. Теперь он одним пальцем, почти не глядя, вывел:
«Пустота не пустая. В ней есть шапка. И кто-то в ней. Кто слушает».
Он отложил телефон и посмотрел на спящую Алесю. Она ворочалась, ей было неудобно. Он машинально поправил одеяло у её плеча. Рука привычно выполнила движение. Но сердце осталось там, в пустоте, где его тишину наконец-то кто-то разделил.
Разделение было полным. Теперь он жил на два дома. И тёплый, пахнущий кофе и её духами, постепенно пустел. А холодный, беззвучный и наполненный лишь призраком тепла от белого пуха, — становился всё более реальным.