2
Утро не принесло облегчения. Оно принесло только звонок менеджера, разборки по поводу задержки семплов и густой осенний туман за окном. Алеся, как и предсказывал Глеб, сварила кофе и нажарила яичницу.
— Ты вчера плохо спал, — сказала она не в виде вопроса, а как констатацию факта, ставя перед ним тарелку. — Ворочался.
— С дороги, — отрезал он, уткнувшись в телефон, где бушевал рабочий чат. Сон уже казался глупой аберрацией, сном наяву от переутомления. Гораздо реальнее были цифры предзаказа и претензии лейбла.
Весь день прошел в привычной для него вязкой суете. Но где-то на задворках сознания, как заноза, сидела та самая пустота и белое пятно шапки. Он отмахивался, как от назойливой мухи.
Ночь. Он снова провалился в сон, будто в глубокий колодец. И снова — резкий переход в Ничто.
Она была там. Снова. На том же месте. Светлые волосы, скрытое тенью лицо. И эта нелепая, пушистая белая шапка, такая живая и тактильная в этом безвоздушном пространстве, что ему даже захотелось потрогать её, проверить, настоящая ли.
Он снова не мог пошевелиться. Только смотреть. И на этот раз он уловил больше деталей: на ней был просторный свитер, пахнущий, как ему показалось, ванилью и чем-то чистым — морозным воздухом, свежим бельём. Её руки были спрятаны в длинные рукава.
Она не качала головой. Она просто смотрела на него. И от неё исходило то же самое спокойствие, но теперь в нём чувствовалось ожидание. Как будто она ждала, что он наконец что-то скажет или сделает.
«Кто ты?» — попытался крикнуть он беззвучно.
В ответ — только тишина, гуще и глубже, чем любая тишина в реальном мире. Потом её фигура начала медленно растворяться, как сахар в воде, начиная с кончиков волос. Последним исчез пушистый помпон на шапке.
И снова — рывок, холодный пот, стук сердца в уши. Рядом Алеся мирно посапывала. Он лежал и смотрел в темноту, уже не удивляясь, а анализируя, как инженер исследует поломку. Два одинаковых сна подряд. Стресс? Выгорание? Психика таким образом пытается ему что-то сказать? Он был прагматиком, он искал причину.
На следующий день он попытался устать намеренно — час на беговой дорожке, работа над аранжировкой до хрипоты в глазах. Лёг с уверенностью, что проспит как убитый.
Но сон настиг его с пугающей точностью. И она — тоже.
Теперь он попытался бороться. Не физически — тело было парализовано, — а силой мысли. Он мысленно кричал, требовал ответа, пытался заставить пустоту сжаться или разорваться.
Она стояла неподвижно. И в этот раз она... улыбнулась. Он не видел губ, но почувствовал изменение в ауре вокруг неё — теплое, лучистое одобрение, будто он смешной ребёнок, который пытается сдвинуть гору. Эта улыбка не была насмешкой. Она была доброй. Невыносимо доброй.
А потом, перед исчезновением, она сделала едва заметное движение — будто поправила невидимую прядь волос. И этот простой, человеческий жест в мире абсолютной пустоты кольнул его сильнее любого крика.
Наяву ритм его жизни продолжал свой бег. Встречи, студия, редкие, всё более тягостные разговоры с Алесей. Он ловил её взгляд, полный немого вопроса и растущего отдаления, и отводил глаза. Ему было не до этого. У него была тайна. Не такая, как у всех — про измены или скрытые долги. Его тайна была сюрреалистичной и бесплотной: каждую ночь он встречался с призраком в пушистой шапке.
Он перестал удивляться. Начал ждать. Сон стал единственным местом, где он мог по-настоящему остановиться. В пустоте не было треков, не было графиков, не было разочарованного взгляда Алеси. Была только она. И тишина.
Он начал замечать мелочи. От ночи к ночи шапка казалась то чуть более объёмной, то чуть помятой. Иногда она казалась криво надетой. Однажды, на седьмую или восьмую ночь, ему показалось, что на свитере у неё была крошечная, почти невидимая капелька чего-то тёмного. Как будто капля кофе или краски.
Он проснулся с чёткой мыслью: это не галлюцинация. Это что-то другое. Что-то настоящее.
И это «настоящее» где-то там, в другой пустоте, ждало его каждую ночь, в то время как его реальное, осязаемое настоящее — Алеся, сидевшая напротив него за завтраком и молча размазывающая варенье по краю тарелки, — медленно и неотвратимо превращалось в призрак.