21
Два года — срок, за который многое может измениться. «Молодая Россия» тихо и без громких скандалов перестала быть постоянной рабочей единицей. Жизнь развела ребят по разным проектам, сольным траекториям. Вадим ушёл в глубокий саунд-продакшен для кино, Артём занялся развитием своей сольной карьеры. Они остались друзьями, иногда пересекались в студии, шутили в общем чате, но эпоха их общего, бурлящего котла закончилась. Естественный цикл.
Глеб ушёл в сольное плавание. Его музыка стала ещё более интроспективной, сложной, слоистой. И единственным постоянным человеком в этой новой реальности, его личным саунд-продюсером, критиком и тихой гаванью оставалась Злата. Они по-прежнему жили вместе. Их лофт теперь был не просто домом, а полноценной творческой мастерской. Маруся, раздобревшая от благоденствия, правила балом с высоты диванной спинки.
Их отношения, прошедшие проверку бытом и временем, стали чем-то незыблемым. Тихим фундаментом в шумном мире. Они редко появлялись вместе на публике, тщательно оберегая своё пространство. Но там, где есть огромный интерес, всегда найдутся те, кто захочет его монетизировать.
Это случилось ранним вечером, когда они вышли в ближайший магазин за кофе и кормом для Маруси. Был обычный московский вечер, серый и прохладный. Они шли, не держась за руки, но их плечи почти соприкасались, а между ними было то самое поле спокойного взаимопонимания, которое не нуждается в жестах.
Их настигли у выхода из супермаркета. Двое парней с большими камерами, будто вынырнувшие из-под земли.
— Глеб! Глеб! Посмотрите сюда! Пара слов! Правда, что вы расстались с Златой? Правда, что она теперь продюсирует вашего конкурента? — кричал один, тыча объективом в их лица.
— Как вам сольная карьера после распада? Чувствуете одиночество? — вопил второй, пытаясь забежать спереди.
Злата инстинктивно отпрянула, нахмурившись. Глеб же остановился как вкопанный. Вся его сдержанность, всё спокойствие, которое он культивировал в последние годы, испарилось в одно мгновение. Его лицо, обычно с мягкими чертами, застыло в маске ледяной, кипящей ярости. Его зелёные глаза стали узкими, колючими щелями.
Он не стал ускорять шаг, не стал прикрывать Злату. Он медленно, очень медленно развернулся к папарацци, и его голос, низкий и чёткий, прозвучал как удар хлыста на тихой улице:
— Как же вы меня, бля, заебали.
Тишина. Даже наглые фотографы на секунду притихли, поражённые не содержанием (матерились на них часто), а тотальной, животной искренностью этой ненависти.
— Серьёзно, — продолжил Глеб, не повышая тона, но каждое слово было выточенным лезвием. — Отьебитесь от меня. И от Златы. Нахуй. Совсем. Вы не люди, вы — шум. Фоновый гул, от которого болит голова.
Он сделал шаг вперёд, и папарацци невольно отступили.
— Вы про одиночество спрашиваете? — его губы искривились в ухмылке, лишённой всякой теплоты. — Я не один. Со мной она. А вы — пиздаболы хуевы, которые свою ущербность на чужих жизнях отыгрываете. Слышите? Отъебитесь. Пока я по-хорошему прошу.
Он выдержал паузу, дав своим словам висеть в воздухе. Потом развернулся, взял Злату за локоть — нежно, контрастируя с только что звучавшей яростью, — и повёл её прочь, спиной к щёлкам затворов.
Они шли молча. Адреналин дрожал в воздухе вокруг Глеба. Только когда они зашли в подъезд своего дома, он выдохнул, и его плечи обвисли.
— Бля, — выругался он уже без злости, с одной усталостью. — Прости. Что втянул тебя в это.
— Не извиняйся, — тихо сказала Злата, прижимаясь к нему в лифте. — Ты... защищал. Наше.
Он посмотрел на неё, и ярость в его глазах окончательно растаяла, сменившись знакомой, глубокой нежностью и усталостью.
— Да, — просто сказал он. — Наше. Единственное, что по-настоящему имеет значение в этой всей ебучей карусели.
Вечером, когда они сидели на диване, а Маруся мурлыкала у них на ногах, Злата тихо спросила:
— Не пожалеешь? Это же... всё попадет в сеть. Будет скандал.
Глеб, не отрываясь от экрана ноутбука, пожал плечами.
— Пусть. Пусть знают. Есть границы. Мои границы — это ты. И я, бля, эти границы охраняю. Любыми словами.
Он нашел её взгляд.
— Тебя не напугал?
Она покачала головой. Она видела в этом не просто срыв. Она видела его бескомпромиссную, прямолинейную суть, направленную на защиту того, что он любит. Видела того самого человека, который когда-то работал на Олимпиаде ради оборудования, а теперь — ради их покоя. В этой грубой, неотёсанной искренности была его любовь. Не прилизанная, не для фото, а настоящая.
— Нет, — сказала она. — Наоборот. Спасибо.
Видео, конечно, утекло в сеть. Комментарии были полярными: «Наконец-то кто-то сказал этим стервятникам правду!» и «Фу, как грубо, никакого уважения к прессе!». Но для их маленького мира это не имело значения. Имело значение только то, что они были в своей крепости, вдвоём против всего шума. И их стены, после этого дня, стали казаться ещё прочнее.