20
Предложение прозвучало так же прямолинейно и без предупреждения, как и всё, что делал Глеб. Они сидели в её хамовниковской квартире, разбирая вчерашние студийные записи. Маруся, свернувшись пушистым калачиком, храпела на клавиатуре её ноутбука. Глеб, откинувшись на спинку стула и глядя в потолок, вдруг спросил:
— Слушай, а что, если ты переедешь ко мне?
Злата оторвалась от экрана.
— Что?
— Ну, бля, — он жестом очертил пространство её квартиры, заваленное диджейским оборудованием, коробками с винилом и кошачьими игрушками. — Тут тесно. У меня места дохуя. Студия отдельная, комната для твоего барахла, балкон для кошки этой твоей... Маруси, — он произнёс кличку с некоторым усилием, будто это было кодовое слово.
Он сделал паузу, глядя на неё своими зелёными, задумчивыми глазами, в которых сейчас не было ни тени сомнения.
— И удобнее будет. Не надо будет мотаться через всю Москву на сессии. Я устал, бля, просыпаться одному.
В последней фразе, сказанной чуть тише, и была вся суть. Не прагматика, не удобство. А та самая, простая человеческая потребность в близости. Каждый раз, когда он уезжал от неё под утро на свою пустующую, стерильно чистую квартиру в центре, он чувствовал неправильность этого.
Злата молчала, переваривая. Переехать к Глебу. Это было не просто сменить адрес. Это был переход на новый, финальный уровень близости. Это означало делить не только творчество, но и быт, утренний кофе, графики, привычки. И Марусю... представить эту капризную аристократку в его минималистичном пространстве было забавно.
— А Маруся? — наконец выдохнула она. — Она... она линяет. И может поцарапать твой диван. И встаёт в пять утра, требуя еды.
— Купим новый диван, — парировал он, не моргнув глазом. — А вставать в пять — нормально. Я в это время только с сессий возвращаюсь. Буду с ней завтракать.
Он сказал это с такой прагматичной серьёзностью, будто обсуждал график записи. Злата не сдержала лёгкой, искренней улыбки.
— Ты уверен? Это же... это очень серьёзно.
— Я, бля, не из тех, кто говорит что попало, — он нахмурился, и в его взгляде мелькнула знакомая бескомпромиссность. — Я предлагаю. Значит, уверен. Мы и так всё время вместе. Просто теперь официально. Под одной крышей. Со всеми потрохами и твоей пушистой хуйней.
Он встал, подошёл к окну, глядя на дождь за стеклом.
— Думай, — бросил он через плечо, но по напряжённой линии его спины она понимала — он ждёт ответа. И боится отказа.
Злата посмотрела на Марусю, на свои виниловые полки, на диджейский пульт — символы её самостоятельной жизни, которую она так выстраивала все эти годы. А потом посмотрела на него. На его высокую, чуть сутулую фигуру у окна. На его светлые волосы, заплетённые в те самые, аккуратные косички — её работу, её знак.
Её жизнь и так уже давно была сплетена с его. Их частоты настроены. Просто физическое пространство отставало. И, в сущности, её ответ был готов с того самого Нового года, когда он закрутил браслет у неё на запястье.
— Хорошо, — тихо сказала она.
Он резко обернулся.
— Что?
— Хорошо, — повторила она громче, улыбаясь уже во весь рот. — Переедем. Я, и Маруся со всеми её хуйнями.
Он не засмеялся. Он просто медленно выдохнул, и всё напряжение с его лица спало, сменившись глубоким, спокойным удовлетворением. Он подошёл, взял её за подбородок и коротко, но крепко поцеловал в губы.
— Отлично. Значит, в выходные начинаем перевозить твой скарб.
Переезд оказался самым нелепым и весёлым мероприятием за последнее время. «Молодая Россия» в полном составе явилась на помощь. Вадим нёс коробку с винилом, крича: «Осторожно, тут вся моя юность!». Артём пытался упаковать диджейский пульт с серьёзностью сапёра. Глеб, в своей новой нишевой худи и с вечно недовольным выражением лица, лично нёс переноску с Марусей, которая орала так, будто её везут на казнь. В его квартире-лофте, просторной и строгой, началось великое переселение. Её вещи — яркие, многоцветные, с историей — начали медленно, но верно колонизировать его минималистичное пространство.
Когда последняя коробка была занесена, а Маруся, обнюхав каждый угол и царапнув для проформы ножку стула, улеглась на самый дорогой ковёр, наступила тишина. Они стояли посреди своего нового общего хаоса — её растения на его подоконнике, её плед на его диване, её кроссовки рядом с его Nike.
Глеб обнял её сзади, прижав подбородок к её макушке.
— Ну что, диджей, — произнёс он тихо, без мата. — Добро пожаловать домой.
Злата положила свою руку поверх его, на которой рядом с браслетом Cartier теперь, возможно, скоро появится ещё что-то. Но это было уже потом. А сейчас было просто это: их общий дом. Их общая частота. И их общая, пушистая и слегка ворчливая, ответственность по имени Маруся. Жизнь, наконец, сложилась в идеальный, полный, немного безумный, но их собственный трек.