The Last of Us: Предел

Мягкий свет пробивался сквозь окна, занавешенные белыми шторами в мелкий цветочек. Небольшой домик на острове встретил нас тишиной. Гостиная переходила в кухню с потертым деревянным столом и камином в углу. Вдоль стены — мягкий диван. В глубине дома — спальня и небольшая ванная.

Вместе с нами вошли несколько рабочих из деревни, молча внесли сумки и аккуратно поставили всё у стены. Лесли шла с двумя женщинами следом, опустив взгляд. Они бесшумно, как мышки, протёрли пыль, сменили постельное бельё, поправили шторы, взбили подушки на диване.

— Вам что-нибудь приготовить? — негромко спросила Лесли, не поднимая глаз.

— Не стоит. Можешь идти. Спасибо, — ответила я спокойно.

Мы остались втроём. Я, Джоэл и сын у меня на руках. Повисла лёгкая неловкость. Джоэл смотрел на меня пристально, с заметной настороженностью.

— Я приму душ... — сказала я.

— Я побуду с сыном. Прими ванну... — предложил он, но я покачала головой.

— Нет, — резко ответила. — Я возьму его с собой. Мы не расстаёмся, — я опустила взгляд на маленькое, красивое личико в изгибе своей руки. — Я так привыкла.

Он сжал губы и свёл брови. Молча кивнул.

— Это не потому что я не доверяю тебе... — начала я, но он перебил.

— Я понимаю, Селена. На всё нужно время.

Я долго стояла под душем, наслаждаясь ароматом мыла, которое взяла из корзинки с вещами — розмарин и что-то сладкое, будто апельсиновая кожура. Рядом — новый станок, новая зубная щётка и натуральная паста с мятой и чем-то терпким, похожим на куркуму. Когда у тебя есть всё, ты не думаешь об этом. Принимаешь за должное. Но стоит один раз потерять (или не один раз) — и всё это начинаешь ценить иначе.

Я надела халат, помыла сына в тазике с нежной пенкой и аккуратно запеленала его в чистое и, когда вышла в гостиную, живот заурчал.

Пахло чем-то... о, нет. Не может быть!

Джоэл стоял у плиты. Повернулся, держа за рукоять сковороду.

— Яичница, — выдохнула я почти благоговейно. — Та самая? С перцем?

— Да, — кивнул он. — Та самая.

— И с солью?

В этом вопросе было всё моё восхищение и восторг. Потому что соль — это не просто вкус. Как и сахар. Это мерило нормальной жизни. Если в доме есть соль — значит, он живой, в нём готовят. Значит, в нём едят не ради выживания. Я не держала в руках ни того, ни другого... с тех пор как закончилась моя прошлая жизнь. Джексонвилль казался уже почти мифом.

— Конечно, — серьёзно ответил Джоэл.

И в этом "конечно" прозвучало нечто большее — он обещал: соли в моей жизни будет столько, сколько я захочу. Как и всего остального.

Он выложил яичницу на тарелку и поставил на стол. Видя, что я чуть замялась, приподнял бровь:

— Присаживайся.

Я опустилась на стул с мягкой подушкой. Джоэл поставил передо мной кружку с чаем, в котором плавали ароматные листочки. Я отпила — смородина. Упоительно вкусный. Такой я пила в Джексонвилле. Дома. Джоэл всё помнил.

Он сел напротив, с...

— Кофе, — сказала я, глядя на нелепую кружку с совой в его руке.

— Да.

Я взяла вилку и попробовала кусочек яичницы. Прикрыла глаза — это был вкус дома. На тарелке лежали ещё тонко нарезанные овощи и немного зелени. Я съела всё.

Вытерла губы салфеткой, провела рукой по влажным коротким волосам, убирая их с лица. Джоэл всё так же смотрел на меня и на ребёнка.

Пространство между нами стало хрупким. Буря улеглась — и наступила странная тишина. Тёплый ветер ударил в парус, и корабль медленно вошёл в гавань. Остался только покой. И вдруг нужно заново учиться жить. Пришло смятение — со звенящей, тонкой паузой. Такой, в которой не знаешь, как дышать, но всё равно дышишь.

— Мне нужно покормить ребёнка...

Джоэл поставил кружку на стол и едва заметно напрягся.

— Я сделаю это на диване, сейчас... — я встала, прошла по комнате и села, устроившись на мягких подушках. Приспустила халат, обнажая грудь, и приложила малыша.

Джоэл смотрел на нас, откинувшись на спинку стула. Его взгляд был пристальный. Собственнический. Мы оба молчали. Потом он тихо сказал:

— Селена... это одно из самых... нет, это самое красивое зрелище из всех, что я когда-либо видел в своей жизни, — его голос звучал глухо. Он чуть склонил голову вбок.

Я улыбнулась, поглаживая головку сына.

— Волосы заметно отросли. Шевелюра будет ещё та. Совсем тёмненькие... Как у тебя.

Джоэл тоже улыбнулся. Сдержанно, с горечью.

— Возьми, — он протянул мне полотенце.

Я знала зачем. Сын наелся и, как все младенцы, мог срыгнуть. Но вместо этого он только зевнул пухлым ртом и начал засыпать. Я поправила халат.

— Если хочешь... можешь взять его. Он крепче спит, когда его качают.

Что-то изменилось во взгляде Джоэла. Он отвёл глаза, и на лице проскочил целый калейдоскоп эмоций.

Он встал и начал расстёгивать рубашку.

— Я ещё не был в душе, так что...

Стянул с себя рубашку, и у меня перехватило дыхание. Я застыла, не в силах отвести взгляд от его обнажённого тела. Кажется, даже приоткрыла рот.

Он, будто не замечая, подошёл, осторожно взял сына у меня с рук и прижал к себе. Сосредоточил внимание на ребёнке.

У Джоэла и раньше было много шрамов. Каждый из них был исцелован и залюблен мной. Но то, что я видела сейчас... это было сплошное поле. Вымученный рельеф на бронзовой коже.

Новые порезы — и тонкие, как будто царапали иглой, и широкие. Одни — ещё красные, другие уже затянувшиеся, сероватые. Но один — особенно жуткий: длинный, пересекал грудь по диагонали, словно его подцепили чем-то ржавым и провели до мяса. Он до сих пор казался болезненным, будто кожа там никогда не заживала.

А его нога? Он хромает. Экзоскелет помогает двигаться, но я знаю — колено болит. Просто он не говорит. Просто живёт с этим — как и со всем остальным.

На груди, ближе к плечу — круглый шрам с рваными краями. В него стреляли. Нет... его прострелили.

Я встала с дивана. Ноги дрожали. Он стоял, укачивая нашего сына, а я едва удерживалась, чтобы не разрыдаться.

Всё это время я была занята собой. Доказать, что не предавала. Боролась за то, чтобы быть выслушанной. Доказать, что люблю... Доказать, доказать... Но я никогда не боролась за то, чтобы узнать что было с ним. Какие груды ада он волок за спиной? Сколько боли и одиночества он вытерпел?

— Джоэл... — мой голос едва выше шёпота.

Он встречает мой взгляд — и замирает. Всё понимает. Осторожно укладывает сына в колыбель. Я тут же подхожу к нему и провожу дрожащими, холодными пальцами по его груди. Всё смазывается у меня перед глазами.

— О-о-о... — вырывается из груди, а вместе с этим — слёзы. Я не смогла сдержаться. Да и зачем? — Сколько ран... — шепчу. — Джоэл... я... Я даже не спросила... Шрамы... Через что ты прошёл...

Он мягко перехватывает мои руки и прижимает их к груди, чуть выше сердца. Другой рукой — подушечкой большого пальца — утирает слёзы с моих щёк.

— Сколько у тебя шрамов под кожей, где их не видно? — прошептала я хрипло.

— Всё, что пережито — осталось в прошлом.

— Осталось ли?

— Да.

— И оно не потянет нас вниз, в пропасть?

— Оно уже там. На самом её дне. А я удержу нас над ним своими руками.

— Столько боли...

— По-настоящему больно — это видеть твои слёзы.

Я моргнула раз, другой — слёзы потекли по щекам, и он сцеловал их своими губами. Его пальцы развязали пояс халата, он отвёл полы и приспустил ткань с плеча, обнажая меня. Мурашки прошли по телу.

Джоэл, нахмурившись, осторожно коснулся моей руки — именно того места, где когда-то обломки прогнившей древесины вспороли кожу до мяса.

— Я бы забрал это себе, если бы мог, — его пальцы вычерчивали края зажившей раны, скользнули ниже, вдоль предплечья, к моей кисти.

— Я бы не отдала.

— А я бы и не спросил.

Он поднёс мои пальцы к губам и поцеловал безымянный, у колечка. Шрам над ним был несравним с тем, что было на его истерзанном теле. И вдруг всё моё нутро рухнуло вниз, сорвалось с обрыва, потому что я чётко увидела его сильное запястье. Без часов. А там, где раньше они были, — выпуклый, едва затянувшийся шрам, как от ожога.

— Где они? — с выдохом, вцепившись в его руку, чуть выше шрама, чувствуя, как внутри всё прожигает.

Он не отвечал. Я подняла на него взгляд и мне захотелось закричать. Заплакать. Взвыть. Но я стиснула зубы, закусила губу — от боли утраты, от ярости на тех, кто отнял у нас так много.

— Часы уничтожены... — сухо, с надрывом, так, что внутри у меня всё переворачивается. — Их больше нет. Я должен был заранее подумать об этом, снять их. Уберечь. Но не сделал этого...

Я знала, о чём он думает. Он снова винил себя. Всё ещё считал себя плохим отцом. И уничтоженные часы ему были подтверждением.

Он опустил руку в карман джинс и достал оттуда кольцо.

— Я снял только его, — сказал и надел на безымянный палец. — И тем самым спас.

Я нежно обхватила его лицо руками, заглядывая в глаза:

— Ты прекрасный отец, Джоэл. И будешь самым лучшим, самым любящим отцом для нашего сына.

Он зажмурился и покачал головой.

— Нет...

— Посмотри на меня.

Он сглотнул, медленно открыл глаза — но взгляд отвёл.

— Моя гордость за тебя — священна, — сказала я спокойно, уверенно, ловя его взгляд и не отпуская. — Потому что ты из тех мужчин, что защищают свою семью. Тех, кто не молчит, когда страшно, и не отступает, когда больно. Ты сделаешь всё ради нас. Я горжусь тем, что ты мой. А я — твоя.

— Сара — это наша семья, — мягко продолжила я. — Девочка, которая незримо присутствует в нашей жизни. В каждом луче света. Она — наш ангел.

Глаза Джоэла наполнились слезами. Пальцы на моей талии сжались.

— Пусть часов больше нет, — прошептала я. — Но Сара — есть. И будет.

Я провела пальцами по его щеке.

— Когда мы вернёмся домой, я найду самого лучшего, самого искусного художника. И если его не окажется поблизости — я найду его где угодно и привезу к нам. Он напишет портрет по фотографии. Красивую картину, с которой на нас будут смотреть её глаза, столь похожие на твои.

Он не выдержал. Повернул лицо в сторону, будто прятался. Сделал резкий вдох — как делают мужчины, когда сдерживаться уже невозможно. Да и не нужно было рядом со мной. И это не слабость. Это был он — настоящий. Живой. Ранимый. Отец. Мужчина, который чувствует.

— Школа, в которую пойдёт наш сын, будет носить имя Сары Миллер. И все дети, которые будут в неё ходить, будут каждый день видеть на портрете красивую девочку, которая станет символом. Образом всех детей, которых уже нет с нами. Но чья любовь, чья жизнь — продолжается в нас. В каждом шаге вперёд. В каждом выборе не сдаться. Она будет напоминанием — нежным и светлым — о том, за что мы держимся в этом мире. О том, ради чего мы живём. Наш сын будет очень гордиться Сарой и помнить её.

Джоэл не ответил. Только закрыл глаза. Я поднялась на носочки и обняла его за сильные, широкие плечи. Его лоб лёг ко мне на плечо. Руки крепко обвили мою талию. И в этой тишине я чувствовала всё — всю его боль, всю его нежность, и то, как глубоко он, наконец, начал дышать.

***

Мы оба учились заново быть вместе. В маленьком домике, пропитанном запахом дерева, где сквозь окна мягко падали солнечные лучи, разливаясь золотыми пятнами по полу. Снаружи пение птиц, и в этом звучании было много жизни.

Мы учились гавани — той самой, о которой мечтают в разгар шторма, когда кажется, что от жизни остались одни щепки, и трудно поверить, что буря действительно позади.

Иногда Джоэл внезапно притягивал меня к себе, прижимал к стене или к деревянной стойке у раковины, просто чтобы поцеловать — молча, будто всё ещё не до конца верил, что я рядом. Как и его сын, к которому он относился с невероятной нежностью и благоговением.

Потом мы с Джоэлом стали принимать душ вместе. Это тоже стало ритуалом. Вода стекала по стеклянным стенкам, скрывая нас за запотевшим стеклом, где всё начиналось с прикосновений и заканчивалось не водой. Пар был повсюду — и от горячей воды, и от наших тел.

И всегда, когда я кормила сына, он был рядом и смотрел на меня, как смотрят на божество, как на иконы смотрят.

***

Мы были на улице, стояли на террасе под навесом. Маленький Джоэл лежал в коляске — голенький, укрытый лёгким одеяльцем. День выдался жаркий. К нашему дому прибилась лесная синичка. Сначала она осторожно стучала клювиком в окно, а потом начала ждать у крыльца каждый раз, когда я выходила из дома. Я подкармливала её — бросала крошки, немного крупы. И сейчас она сама подлетела, села мне на ладонь, взяла зерно и исчезла в зелёной тени деревьев. Я высыпала оставшуюся крупу на деревянный перила — пусть прилетает позже.

Отряхнула руки и, прищурившись на солнце, отошла в тень.

— У меня весь нос в веснушках, — сказала я, глядя на Джоэла.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку. Белая футболка подчёркивала бронзовый оттенок загорелой кожи. Края рукавов облегали сильные бицепсы. Он смотрел на меня с лёгкой улыбкой на губах.

— Раньше у меня их не было. Наверное, это после родов организм как-то перестроился, вот и пошли пигментные пятна и всё такое...

Я подошла к нему, обняла за талию, прижалась. Под тканью футболки чувствовалось тепло его тела. Он улыбнулся, завёл руку за мою шею, в волосы — он всегда любил, когда они были распущены.

— Не называй их так, Птичка, — тихо сказал он и поцеловал меня в нос. — Это. Мои. Веснушки.

Я спрятала лицо у него на груди. Он тихо рассмеялся, провёл рукой по моим волосам, поцеловал в макушку и крепче прижал к себе. Вот бы всегда стоять так...

— Помнишь наш первый поцелуй? У того разрушенного мотеля? — спросил он, не отрывая подбородка от моей макушки.

— Как я могу забыть? — я подняла взгляд. Его густые волосы заметно отросли, серебро проскальзывало шире, безвозвратно отвоёвывая у черноты каждую прядь. И мне нестерпимо дорого всё это — его возраст, его тяжёлый взгляд, эти нити седины, которые я хотела целовать так же, как и каждую шрамированную линию на его теле. Лёгкий ветер скользнул по нам, и его непослушная волнистая прядь упала ему на лоб.

— Ты безумно красивый мужчина, — сказала я вслух, не отводя взгляда.

— Не говори глупостей.

— Я всегда буду любоваться тобой.

Он усмехнулся уголком губ, как-то по-хитрому.

— Пойдём со мной.

— Куда?

— Тут рядом.

Он потянул меня за собой вниз, с крыльца, по тропинке, к деревьям, чьи кроны отбрасывают густую тень.

— Поможешь закрыть мой гештальт.

— Каким образом? — я едва поспевала за его широкими шагами, уже предвкушая, к чему он клонит.

— Сейчас узнаешь.

Я растерялась. Я просто растерялась, когда он бесцеремонно прижал меня к стволу дерева и задрал моё ситцевое платье.

— В ту ночь, у мотеля, когда я поймал тебя в лесу, я до одури хотел прижать тебя вот так. К дереву. И отыметь.

Вжимает в себя грубо, стягивает трусики вниз и я чувствую животом его возбуждение. Никогда не перестану наслаждаться именно этим ощущением его желания меня. К нему нельзя привыкнуть... насытиться. Я точно не смогу.

— Ты был весь в крови...

— И ты испугалась?

— Очень. Я думала, ты хотел меня убить.

Он резко остановился, запрокинул голову и рассмеялся. А затем посмотрел мне в глаза и серьёзно произнёс:

— Убить — нет. Оттрахать до полусмерти — да.

— Почти одно и то же.

— Мой маленький Птенчик, который тогда ещё не стал Птичкой, просто перепутал мужскую агрессию с похотью.

— Я была совсем неопытной. Ты меня всему научил.

Горячие губы нашли точку у шеи и жадно припали. Господи, ведь это так естественно — быть с ним, быть его, заниматься любовью, видеть эту страсть в его глазах, голодный блеск, которым он обжигает губы, скулы, чувствовать жар его тела. И он передаётся мне, заставляя выгибаться навстречу.

— Я сделал из тебя женщину.

— Да... — прошептала я, касаясь пальцами его щеки.

— Чью?

— Твою.

— Мою, — произнёс это слово, обхватив своими губами мою нижнюю губу.

"— Я из-за тебя следопыта убил! Лучшего, блять! А ты и мизинца его не стоила, дрянь бесполезная! — прорычал мне в лицо.

— Вот именно! Не стоила! Я — никто! Бесполезная! Вот и отдал бы меня ему! — оголенными от страха нервами прокричала ему в лицо.

Слышу, как дыхание учащается и взгляд его глубже становится, страшнее. И вдруг он сделал то, чего я никак не ожидала.

Он поцеловал меня."

И поцелуем, безжалостным, диким. Я отвечаю ему с той же одержимостью, с той же первобытной страстью, что вспыхивала в чёрных озёрах его глаз.

Скользнул ладонью по ткани трусиков, слегка надавливая, и застонать ему в губы, ощущая, какая я влажная. Он целовал меня так, будто я сейчас была его воздухом.

Я тянулась к нему, выгибаясь, но сильные руки прижали меня к шершавому стволу дерева, не давая пошевелиться. Он стянул лямки моего платья, и тёплое солнце коснулось обнажённой кожи. Терзает губами соски, доводит до исступления наглыми пальцами внизу.

Абсолютное бессилие перед ним. А затем снова яростным поцелуем в губы. Я вцеплялась в его волосы, то притягивая ближе, то отталкивая, захлёбываясь стонами, с закрытыми глазами, отдаваясь этому сумасшествию.

Обхватил меня за талию и насадил на себя изуверски медленно, и я застонала, вонзая пальцы в его плечи, чувствуя, как внизу живота всё взрывает яркой вспышкой удовольствия.

Мои волосы цеплялись за кору дерева, он двигался — ритмично, то глубоко и с надрывом, то медленно и нежно. Солнце палило в решето через тени листвы, но его прикосновения обжигали сильнее.

***

— Я боюсь, Джоэл... Я панически боюсь, — прошептала я, глядя на тёмную гладь воды. Ночь почти опустилась, и всё вокруг казалось зыбким, не до конца реальным.

Я обернулась — и сразу ощутила родной, тёплый запах. Сильные руки обняли меня и крепко прижали. Я уткнулась в его грудь.

— Чего ты боишься?

— Что всё это... ещё не конец.

Он молчал несколько мгновений, а потом тихо, но уверенно произнёс:

— Не конец. Но всё будет иначе. Нас ждёт долгая и счастливая жизнь. Я прослежу за этим.

Мы так и стояли, пока его футболка не намокла от моих слёз.

— Я очень этого хочу, — прошептала я, подняв на него взгляд.

— Она уже началась, — ответил он и склонился к моему лицу, мягко коснувшись губами моих губ.

Я всхлипнула и глубоко вздохнула.

— Ну же, маленькая. Скажи... что тревожит?

— А если Шут объявятся? Придёт за нами?

Его взгляд потемнел, стал холодным. Но объятия он не ослабил. Напротив — крепче прижал к себе.

— Он испепелён. Забудь это имя, — сказал жёстко. — Не произноси его больше никогда, — затем он медленно, едва касаясь, провёл пальцами по моему лбу, между бровями, как будто стирая тревогу.

Потом он гладил меня по мокрым щекам, целовал глаза, руки, волосы и обещал:

— С тобой и с моим сыном ничего не случится. Я не позволю.

— С нами... — поправила я. — С нами ничего не должно случиться.

— Мы справимся.

— Я люблю тебя.

Он внимательно посмотрел мне в глаза. Его ладони сжали мою талию, прошлись по спине, и он тихо сказал:

— Я до сих пор поражаюсь тому, как идеально ты подходишь моим рукам. Насколько правильно помещаешься в моих объятиях. Так, словно ты есть часть меня. Та самая часть, без которой невозможно ощутить себя целым. И это не преувеличение.

Он наклонился и поцеловал меня в висок.

— Ты, моя Селена Миллер, стала той частью, без которой я функционировать так и не смог.

Я прижалась щекой к его груди

— Мы всегда будем одной частью. Без швов.

— Конечно. Сейчас, когда у меня есть ты и мой сын, я вгрызусь в вас, как никогда.

***

Я помешивала морс из свежих ягод в стеклянном графине — сегодня с берега привезли свежую еду, и в доме пахло сладкой земляникой, персиками, мятой и тёплым хлебом. Джоэл был в душе, и я не присоединилась к нашему привычному ритуалу, потому что решила приготовить ему небольшой сюрприз — "ужин по-быстрому" из салата и запечённой курицы (заранее очищенной и подготовленной для нас, с меня требовалось лишь посолить, поперчить и закинуть в духовку). Повар из меня никакой — я растеряла все навыки, и я провозилась с овощами и этим несчастным морсом куда дольше, чем рассчитывала. До курицы дело даже не дошло. Сюрприза не будет. Ложка тихо звякала о стекло, пока я не услышала шаги за спиной.

Джоэл вышел из ванной, с белым полотенцем, небрежно обмотанным на бёдрах. Ложка выскользнула из моих пальцев и потанула в графине. Я не отводила глаз от него. Влажное тело, сильные мышцы, натянутые под кожей. Волосы зачёсаны назад, как он всегда делал после душа, с вьющихся кончиков стекают капли воды.

Его взгляд скользнул по комнате и, как всегда, остановился на мне и на сыне. Он всегда контролировал где мы находимся.

— Как успехи? — спросил он, с ленивой улыбкой, приподняв бровь.

— Ужасно. Я отвыкла от нормальной кухни.

— Ну и к чёрту её. Лучше бы пошла со мной в душ. Я бы сам тебя накормил.

— Обожаю, когда ты это делаешь, — промурлыкала я. — Но мне важно создать тебе уют. Я знаю, как ты любишь, когда я готовлю.

— Мне всё равно, что это будет. Дело ведь не в блюде. А в тебе. Ты и есть мой уют и мой дом.

Он сделал паузу, прищурился.

— Хотя, кроме тех бутербродов. Вот их — не повторяй.

Мы оба рассмеялись.

— Тогда тебя чуть не стошнило от их вкуса, — напомнила я.

— Да.

— Это было по неопытности. Мы только начинали жить вместе. И, давай вспомним, в совершенно иной социальной роли. Но теперь я прокачалась.

— Жена — звучит, как повышение.

— Так что никаких ужастиков с бутербродами, — кивнула я.

— Однозначно.

Он достал сигарету из пачки, поднёс к губам.

— Выйду покурю.

— Не уходи, — сказала, медленно пройдясь по его телу взглядом, чувствуя, как внутри расползается жар от вида.

Он не раздумывая вытащил сигарету изо рта, без слов кинул её на стол.

Я не выдержала и бросилась к нему. Он поймал меня в воздухе, руки сомкнулись на моих бёдрах, и мы вцепились друг в друга. Наши губы встретились в укусах. И мы уже были в спальне, на кровати.

Я стянула полотенце с его бёдер, и села на него сверху. Стянула платье через голову. Джоэл впивается в меня голодными поцелуями, мнёт обеими руками груди. Раздвинула колени шире, ощущая, как его руки скользят по моим бёдрам, поглаживая кожу горячими ладонями, сжимая с нетерпением, с силой, от которой по позвоночнику пробежала судорожная дрожь.

Я провела пальцами по его твёрдому животу, касаясь напряжённых мышц, чувствуя, как они вздрагивают под моей ладонью, а потом, чуть приподнявшись, провела по члену.

— Бляяять... Девочка... — прорычал Джоэл, выгнувшись.

Пальцы скользят по гладкой, пульсирующей головке, прежде чем обхватила его ладонью и направила к себе. Его губы разомкнулись в беззвучном выдохе, лицо исказилось словно в гримасе боли.

Я медленно опустилась, принимая его в себя, сантиметр за сантиметром, растягиваясь, заполняясь, ощущая каждую жилку, каждую пульсацию, пока его член не утонул во мне до конца, пока мы не слились полностью, до последнего дрожащего сантиметра.

— Селенааа, — сквозь сжатые зубы.

Я замерла на секунду, ловя этот момент, пока он не сжал мои бёдра так сильно, что я не выдержала и начала двигаться.

— Двигайся. Сейчас.

И приподняв руками, начинает осатанело насаживать на себя так глубоко, что из груди вырвался сдавленный, полубезумный стон.

— Дааа... Быстреее... двигайсяяя, Селенаа!

Меня затопило, захлестнуло целиком, и я уже не могла думать, не могла контролировать себя, могла только двигаться, извиваться, искать этот отчаянный, исступлённый ритм. Я прыгала на нём как сумасшедшая, слыша как он рычит мне в унисон, сжимая мои бедра до синяков.

Он рванул меня к себе, забирая контроль и это накрыло нас обоих. Он упирается на здоровую ногу. Его бёдра бьются в мои, издавая громкие шлепки влажных тел. Бьются и бьются.

Моя тяжёлая грудь подскакивает от каждого удара. Наклоняет к себе и впивается губами в мой сосок. Кусает и на его губах появляются белые капли молока и он слизывает их с животным рыком.

— Чёёёрт... — выдыхаю, прижимая его голову к себе, впиваясь пальцами в волосы. — Это... возбуждает.

Засосал сосок с жадным стоном, сжимая грудь — и отрывается не сразу, проводит языком по губам, пробуя на вкус.

— Мы ненормальные, — прошептала я, запыхавшись.

— Не хочу быть нормальным, — сдавленно, уткнувшись вспотевшим лбом мне между грудей. И я его сильнее к себе прижала.

Он схватил меня за бёдра и с силой рванул меня вниз, на свой большой член. Раз насадил, два, три.... Чувствую, как внутри брызгает его сперма, и я задрожала, сжимаясь от наслаждения так болезненно, что низ живота свело судорогой, что стон превратился в сорванный протяжный вскрик.

Мы оба пытались отдышаться воздухом, который был наполнен нами до краёв. Слышалось только тяжёлое, сбитое дыхание, стук дико бьющихся сердец и... ничего больше.

— Воробушек... — я приподняла голову — Мы точно его разбудили. Он сейчас заплачет.

— Мой мальчик не будет вредничать. — Джоэл выдохнул и провёл ладонью по моей спине, — Он знает, что папа очень соскучился по маме. И ему нужно хорошенько её отлюбить, поэтому он нам не мешает.

Я подалась вперёд, соприкоснувшись с его губами в коротком, влажном поцелуе, прежде чем перекатиться на спину, растянувшись на простынях.

И тут же ощутила, как из меня вытекает его горячее семя. Его спермы всегда так много.

Джоэл повернул голову, лениво, с прищуром, скользнув по мне взглядом.

— Что такое?

— Ты кончаешь в меня.

— И планирую продолжать это делать. — Он усмехнулся, но взгляд оставался цепким. — А что?

— У меня овуляция.

Его тело напряглось. Ровно на секунду. А потом он резко приподнялся, словно внутри его что-то щёлкнуло. Одна рука подняла мои бёдра, другая нащупала подушки, быстро, уверенно, подкладывая их под меня, приподнимая ноги выше.

— Что ты делаешь? — я растерянно моргнула, но губы уже начинали тянуться в улыбке.

— Надо чтоб стекло глубже.

— Ты хочешь ещё ребёнка?

Он замер на несколько секунд. Сосредоточенный взгляд скользнул по стене; брови сведены, будто он что-то просчитывал или спорил сам с собой. Затем медленно лёг на спину, сжал пальцами переносицу и тяжело выдохнул сквозь сжатые губы.

— Я эгоист, Селена. Всего, что касается тебя... я такой эгоист. Конечно, я хочу ещё ребёнка. Детей.

— Когда мы вернёмся в город, Джоэла проверит Док, — он говорил спокойно, но в его голосе звучит уловимый оттенок глубокого беспокойства. Её нельзя было не заметить, если знаешь Джоэла.

— Хорошо.

— Но ты же знаешь, что с ним всё в порядке, да? — спросил с напряжением, сомнением, тщательно скрытым, но всё же проскальзывающем в голосе. Его взгляд метнулся ко мне. — Ты ведь это чувствуешь, Селена?

— Я знаю это. Он здоров. Наш малыш в порядке.

Он повернулся ко мне на бок, и я сама накрыла свой живот его большой, защищающей ладонью. Он посмотрел на живот задумчиво.

— Я неоднократно узнавал у Дока все возможные последствия... — он не сказал от чего. Мы не произносили это слово. Оно отсутствовало в нашем лексиконе. — И ещё до того, как мы решились, я проследил, чтобы в городе появилась вся аппаратура для ведения даже самой сложной беременности. А после в больнице начали формировать отдельный блок — с генетическим направлением.

— Это... звучит правильно. Я понимаю, зачем ты всё это делал... — начала я, — но ты же знаешь, что для...

— Послушай меня. Это важно, — мягко перебил он.

Он наклонился надо мной, тёплые пальцы скользнули к моим волосам, подцепили золотой локон и перебрали его с какой-то задумчивой нежностью.

— В нашем случае риск наследственных заболеваний составляет около шести-девяти процентов. Для сравнения: в неродственной паре — два-три. То есть, да, он возрастает, но это не приговор. Это не сто. Если в семье не было тяжёлых генетических болезней — а, насколько я знаю, у нас их не было, — то дети могут рождаться здоровыми. И я верю, как и ты, Джоэл именно такой и есть...

Он молчал, всё также перебирая мой локон.

— Я правда ещё хочу ребёнка. — тихо добавил он. — Я не видел, как ты носила нашего сына. Я упустил это, — произнёс с едкой горечью.

Я медленно провела пальцами по его волосам. Он поднял на меня долгий, слишком пронзительный взгляд.

— Ты увидишь меня беременной, — пообещала я.

Он выдохнул, облегчённо прикрыв глаза. Провёл ладонью по моему животу, медленно, сосредоточенно. Джоэл склонился ближе, его дыхание обожгло мне кожу.

— Я просто дико мечтаю об этом. Сказать почему?

— Да.

— Я не просто хочу видеть тебя с моим ребёнком. Я хочу, чтобы каждый твой вздох, каждое движение, каждый новый изгиб твоего тела принадлежал мне. Хочу быть причиной твоей слабости, твоей усталости, твоих новых форм.

Пальцы на животе сжались чуть сильнее.

— Я хочу, чтобы ты знала, что внутри тебя растёт часть меня. Чтобы ты просыпалась утром и первой твоей мыслью был не просто ребёнок, а то, что он мой.

Он сглотнул, его зрачки расширены.

— Я хочу, чтобы, когда он толкнётся, ты в первую очередь искала мою руку. Чтобы я был первым, кто это почувствует.

Слушаю его, кажется, что даже сердце замерло.

— Я хочу быть в тебе до конца. Заполнить тебя, забрать тебя, чтобы ты никогда не могла сказать, где кончаешься ты и где начинаюсь я.

Он посмотрел вниз, на свою ладонь на моём животе.

— У тебя есть моё обещание. У нас будет ещё ребёнок. — Я взяла его за подбородок, повернула лицо к себе, заставляя посмотреть мне в глаза. А в них отражалась я. Вся, без остатка. — Надеюсь, в следующий раз это будет девочка.

Джоэл глухо застонал, приподнёс к губам мой локон и поцеловал его — почти благоговейно. А затем его губы сорвались в мои. Я тут же запустила его язык внутрь, ощущая, как он сливается с моим, как двигается, глубоко, тараня дёсна, не оставляя места воздуху.

***

Пальцы Джоэла неторопливо скользили по моей спине, вызывая лёгкую дрожь. Мы лежали на кровати, прижавшись друг к другу. Из открытого окна тянуло прохладным ветерком, остужая разгорячённую кожу, принося с собой запах прелой воды и сладковато-терпкий аромат шиповника — почти неотличимый от розы.

— Мм... Как вкусно пахнет, — пробормотала я, не открывая глаз.

Джоэл приник к изгибу шеи, щекоча меня щетиной. Его губы коснулись кожи, у мочки уха, и он втянул носом воздух:

— Да. Тобой.

— Да нет же, — улыбнулась я, всё ещё не открывая глаз. — Я про...

Ещё одним жадным поцелуем в шею, не дав мне договорить.

— Я чувствую только тебя. Пахнет вкусно до одури моей девочкой.

За окном в ночном небе мерцали звёзды. Я молчала какое-то время, прежде чем сказать:

— Джоэл... Позволь мне увидеть Томми.

Его пальцы замерли на моей спине.

— Хорошо.

***

Я подошла к полупустому шкафчику в гостиной. Пальцы скользнули по старым корешкам, остановились на одной книге. Я вытянула её, сдула пыль. На обложке — потрёпанный том: Стивен Кинг. Оно.

— Будешь читать? — спросил Джоэл, усаживаясь в кресло.

— Нет, — тихо сказала я. — Никогда больше не открою ужасы. Нет желания бояться выдуманных монстров.

Я помолчала, потом добавила:

— Даже с собой её не возьму. Дома и так достаточно книг. Ты ведь... ничего с ними не сделал?

— Нет. После твоей пропажи я там не появлялся, — он положил свою большую ладонь на укрытого одеяльцем сына, спящего в колыбели рядом.

— Мм... Нет, всё же возьму Кинга. Отнесу в школьную библиотеку, — сказала, убирая книгу назад. Я села рядом с ним на пол, уронила голову ему на бедро. Он наклонился и провёл рукой по моим волосам.

— Пока Джоэл ещё совсем младенец — у меня есть немного времени. А потом... потом, может, будет уже не до книг.

— Потом будут сбитые коленки, простуженные носы и сломанные игрушки, — усмехнулся он. — А если пойдёт в меня, ещё и драки во дворе, разбитые губы и приключения на задницу.

— Надеюсь, он будет весь в тебя.