The Last of Us: Предел

Ты сказала, что я тебя убил, так преследуй же меня! Убитые, я верю, преследуют убийц. Я знаю, призраки бродят порой по земле! Будь со мной всегда... прими какой угодно образ... Сведи меня с ума, только не оставляй меня в этой бездне, где я не могу тебя найти!

Хитклиф

Эмили Бронте «Грозовой перевал»

***

Нервы натянутые, как тетива. По спине бежит холодок. В комнате душно, но мне холодно. Малыш, чувствуя, как переживает мама, громко угукал, нахмурив крошечные тёмные брови. Я продолжала укачивать его, ходя из одного угла комнаты в другой.

Ближе к вечеру, шум моторов ударил в уши гулким, тяжёлым раскатом. Я вздрогнула, обернулась, и тут же бросилась к окну.

За деревней, ещё окутанная клубами пыли, тянулась колонна чёрных джипов, их бронированные кузова поблёскивали под солнцем.

Сердце гулко стукнулось о рёбра. Это Джоэл.

Дрожащими руками я уложила сына на кровать, прикрыла его тонким одеяльцем и поцеловала в мягкий тёплый лоб.

— Тшш... малыш, твой папа приехал. И мне нужно с ним поговорить. Я ненадолго. Не бойся, я рядом. Если ты заплачешь, я тут же прибегу.

Я не знала, с чего Джоэл оказал мне такую "честь" и приехал сюда сам. Но в груди уже вскипало защитное, животное желание закрыть собой ребёнка. Мне нужно было его спрятать от самого опасного хищника из всех возможных. Того, кто однажды посмотрел на моего сына и не увидел в нём своего.

Я выбежала на улицу. К дому уже подъезжали джипы ровным строем, их колёса вгрызались в землю, оставляя глубокие борозды на дороге.

Жители деревни уже были на улице. Они стекались, сгрудившись в напряжённой тишине — взрослые, дети, старики, все. Они смотрели на джипы во все глаза, боясь даже дышать.

Баркас выскочил из дома последним. Он успел переодеться — наскоро, на бегу, но всё равно выглядел так, словно воротник его чистой, хоть и местами заштопанной рубахи, душил его, как удавка. Он сглотнул, оглядывая людей, проверяя, чтобы все были на местах, чтобы никто не выдал глупостью свою панику. Но паника была в нём самом.

Дверь одного из джипов резко открылась ещё до полной остановки, и из машины, едва не споткнувшись, вылетела...

— СЕЛЕНАААА!

Голос. Знакомый, до боли, до рези в сердце.

— Молли!

Бежит ко мне, спотыкается на ухабе, едва не падает, слёзы катятся по щекам, а губы дрожат так сильно, что она не может говорить.

А я...

Я бросаюсь ей навстречу. Сердце колотится так, что, кажется, его стук слышен везде. Я хватаю её, сжимаю в объятиях, прижимаю к себе, словно боюсь, что она растворится, исчезнет прямо у меня в руках.

— Ты жива... — шепчу ей в волосы, впиваясь пальцами в её плечи. — Он нашёл тебя.

— Джоэл всё знает! — хрипло выговаривает она, ещё сильнее вжимаясь в меня, как будто пройдёт ещё секунда — и нас растащят в стороны. — Я ему рассказала! Он теперь точно знает, что ты не предательница! И никогда ею не была!

Я резко отстраняюсь, мои пальцы всё ещё сжимают её плечи, а в груди больно щемит.

— Что?

— Как только я всё ему рассказала, он тут же поехал сюда!

Мой взгляд поднимается вверх...

И я встречаюсь с до боли любимыми глазами. Тёмными, тяжёлыми, наполненными чем-то, что давит, что раскалывает меня изнутри. И его тоже.

Он стоит у машины, распахнув дверь, и смотрит на меня, не отрываясь. В этом взгляде нет ни привычного гнева, ни холодной злости, ни безжалостного расчёта — только тёмная, вязкая, щемящая боль. Она застилает зрачки, оседает в уголках глаз, натягивает мышцы на скулах.

Он знает.

Знает, что ошибся.

Знает, что бил не того врага.

Знает, что я выживала там, в одиночестве, в грязи и страхе.

Знает, что ребёнок — его.

И ему больно. Чертовски больно. Так, что даже издали я ощущаю эту боль каждой клеткой, словно она накатывает волнами и захлёстывает меня с головой.

В его глазах — вина. Тяжёлая, давящая, прожигающая изнутри, как яд, впитавшийся в кровь и разъедающий её изнутри.

В его глазах — усталость. Такая, что война, выживание, смерти – всё это не просто осталось в прошлом, оно проросло в нём, пустило корни, стало его неотъемлемой частью.

В его глазах — страх.

Страх, что я не прощу.

Страх, что слишком поздно.

Страх, что он потерял меня.

Где-то в толпе кто-то негромко кашляет, кто-то перешёптывается, но мир вокруг меня затихает. Остаются только эти глаза, этот взгляд, что прожигает меня насквозь.

Я чувствую, как что-то горячее подступает к горлу, как сердце бьётся медленно и глухо, как комок боли и злости за все это время сдавливает грудь.

Он смотрит на меня, и я вижу его таким, каким никогда раньше не видела.

Сломленным и безоружным.

Таким... страшно родным.

Молли отходит от меня, понимая, что сейчас есть только я и он.

Джоэл двинулся ко мне. В его руки нет трости. Он прихрамывает, но идёт уверенно.

На площади — тишина. Гробовая.

Ни шороха, ни вздоха, ни звука.

Люди смотрят. На него. На Джоэла Миллера. На правителя всего здесь... Вообще всего вокруг. На человека, что стоит во главе мира, что остался от Падения.

И он идёт к ней.

К женщине, что мыла здесь полы.

Идёт ко мне.

Я не двигалась. Я даже не дышала, когда он подошёл совсем близко.

Джоэл неисчислимо долго смотрел мне в глаза, а потом тяжело рухнул вниз, на колени, к моим ногам.

Может, кому-то нужны слова — бесконечные клятвы, признания, тонны обещаний, громкие речи о прощении, но мне... Мне не нужно ничего, кроме этого момента. Ничего дороже этой секунды, когда мой мужчина стоит передо мной на коленях, молча, без единого звука, с опущенной головой, стиснутыми пальцами, впившимися в мои бёдра. Когда его лицо зарыто в мой живот, горячее дыхание обжигает кожу сквозь тонкую ткань, а его руки дрожат.

Тишина, пронзительная, глухая — она значит больше, чем любая исповедь. Больше, чем любые мольбы, чем тысячи "прости", чем слова, которые можно выдохнуть и забыть.

Потому что он уже говорит. Его телом, его жестами, его безмолвным отчаянием, его сломленной гордостью, его руками, что не хотят отпускать меня.

Он ждал. Я знала, что ждал. Смиренно. Моего решения. И я коснулась жёстких волос, аккуратно, а затем по моим щекам потекли слёзы.

— Девочка моя, — прошептал так, что слышно только мне.

Я судорожно перебирала его волосы, а он умолял тем, что сильнее сжимал меня. Я прощала, с каждым своим, его, НАШИМИ вздохами.

Сам Джоэл Миллер передо мной на коленях. Ради меня. Для меня. Любит ли он меня? Это намного сильнее, чем любовь. У наших чувств нет названия.

Раздался внезапный, тонкий, детский крик сына.

Я дёрнулась. Руки Джоэла медленно разжались. Он встал. И я всё ещё вижу её — плещущуюся боль в его взгляде, набухшую в сжатых кулаках.

— Веди меня к нему, — голосом сухим и сорванным.

Я молча кивнула и направилась в дом, слыша шаги Джоэла за мной. В комнату, где, распахнув ротик в крике, лежал наш сын.

Мир вокруг сузился, стёрся, потерял форму, оставив только одно: Джоэл, медленно, осторожно, слишком осторожно двинулся к кровати.

Я видела, как дрожала его рука, когда он коснулся крошечной, мягкой щёчки. Одним касанием, лёгким, почти невесомым. Малыш перестал плакать. Словно узнал.

— Это твой сын, Джоэл, — голос предательски дрогнул.

Все эмоции, что врезались в его лицо, сменялись, толкая друг друга – боль из-за потерянного времени, страх, что не признал сразу. Глухая ярость, направленная на самого себя. Но потом... потом пришёл...

Трепет.

И всепоглощающая любовь.

— Сын... — прохрипел он.

— Да.

Он медленно, будто боялся спугнуть, осторожно подхватил сына, придерживая его крошечную головку так бережно, как если бы держал в руках нечто бесконечно хрупкое, драгоценное, единственное в своём роде.

Прижал к груди. Его ладонь, большая, грубая, привычная к оружию и боли, закрыла малыша почти полностью.

Я видела, как дрожит его подбородок, как резко вздымается грудь, как напрягаются скулы.

Отец и сын смотрели друг на друга неотрывно. Огромные, тёмные глаза малыша смотрели на Джоэла, исследовали, цеплялись за его лицо.

А потом я увидела, как крошечные пальчики дрогнули, сжались в крохотный кулачок и вдруг потянулись вверх. Зарылись в его бороду. Малыш сжал её, стиснул тонкие волоски, будто проверяя на ощупь, будто пытаясь понять, что это – колкое и тёплое.

Джоэл замер.

Я закрыла глаза, ощущая, как горячие слёзы текут по щекам. Мне хотелось громко, надрывно заорать, завопить, а вместо крика рот просто открылся и из горла вырвался едва слышный, хриплый, клокочущий стон. Я так и не открыла глаза, мой подбородок дрожал, я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Наш совместный ад закончился, прямо сейчас в эти секунды, которые застряли между моими ударами сердца. Я хватала воздух, как рыба жадно хватает воду после того, как чуть не иссохла насмерть.

— Открой глаза, посмотри на меня.

Приоткрыла дрожащие веки, чувствуя, как ладони Джоэла обхватили мое лицо.

Я встретилась с его взглядом. Его глаза влажно блестят. Там плещется океан боли, глухой, раздирающей, бездонной, и это не только его боль... она и моя тоже. И мы оба тонем в ней, жадно хватаемся друг за друга, не отрывая взглядов и не произнося ни слова.

На кровати мирно угукает наш ребёнок. От этого звука блеск в глазах Джоэла превращается в дрожащее стекло. Я вижу, как оно трещит, как его грани содрогаются, готовые расколоться в дребезги и изрезать нас обоих.

Потому что я впервые вижу, как он плачет. Джоэл. Мой Урук-хай. Плачет от боли. Да, мой родной, она слишком невыносимая, чтобы терпеть. Я знаю.

— Девочка моя, если бы я знал... Селена-а-а-а...

На выдохе, сдавленно моё имя так, как будто это единственное, что держит его на плаву.

— Я хотела спасти тебя, город и Томми... Я правда хотела.

— Ты бы никуда не ушла. Я бы не позволил. Нахрен всех. Плевать. Нахрен город. В ад. В пекло. Всех. Ради тебя...

Его пальцы стягивают косынку с моей головы, зарываются в волосы, крепко сжимая затылок.

— Я бы сдал кого угодно... Не задумываясь. Моя...Моя, слышиишь... Девочка... — он прижимает меня так крепко, будто боится, что я исчезну, что я испарюсь. — Нахрен мир, в котором тебя нет.

Моё дыхание сбивается, а сердце выстукивает его имя в каждом миллилитре прокаченной им крови.

— Дышать не могу без тебя, маленькая моя. Я не могу больше... не могу. Устал без тебя. Устал воевать... так устал, маленькая...

Я чувствую это каждой клеточкой его тела, которое так дрожит рядом со мной, вжимается в меня.

— Никогда бы не тронул...никогда. Сам себе врал. — Его руки сжимают так, что кажется, я действительно могу исчезнуть в нём. — За каждый твой вздох готов молиться. Веришь?

Он ловит мой взгляд, сжимает мою руку в своей, и я чувствую, как его сердце бьётся под моей ладонью, быстро, сбито, рвано, так же, как и моё.

— Я люблю тебя, Птичка. Всегда любил, даже когда...

— Всегда, — я не даю ему закончить, не хочу слышать о том, что было, не хочу снова возвращаться в этот кошмар. Я хочу быть здесь, с ним, в этом моменте, где есть только мы. — Я всегда, Джоэл. Всегда любила тебя.

Его дыхание обжигает мою шею, пальцы с силой вжимаются в кожу, а потом, со стоном, с надрывным, почти болезненным выдохом, он прохрипел:

— Моя жена?

Мой взгляд встречается и всё замирает. В нём — шторм. Страх, отчаяние... безумие, смешавшееся с надеждой, такой лихорадочной, что сердце сжимается.

— Твоя жена...

Наши пересохшие губы наконец-то нашли друг друга, и в этот момент воздух разрядился, словно натянутая до предела струна лопнула. И мы оба с рыданием выдохнули, глотая горькое, обжигающее дыхание. Страсть слишком ничтожное определение... это общая первобытная пытка, общая аномалия, обнажённая до нервов, до сращивания мяса.

Его трясёт так же, как и меня. И дышит часто, прерывисто, прямо мне в губы, терзает их, впивается жёстче, сильнее, с голодом, от которого по всему телу электричество мурашечное бежит, и я хаотично глажу его лицо, бороду, впиваюсь в ворот рубашки.

Мне казалось я слышу, как врастает друг в друга наша плоть, как переплетаются сухожилия, хрустят кости, соединяясь в этом безумном, голодном, безотчётном слиянии с жадным чавканьем и треском. Изголодавшиеся, утопающие, разломанные до крошева, мы исцеляли друг друга, склеивали, взращивали, соединяли, будто никогда и не были разъединены.

Я не знаю чьи слёзы глотаю его или свои. Всё, что существовало, сводится к сжатым пальцам, жадно вжимающимся друг в друга телам, к губам, с неистовым отчаянием впивающимся в губы, словно в последнюю, единственную точку опоры в этом обезумевшем, опустошённом мире.

Дрожащие пальцы поднимают грубую ткань сарафана, опускают трусики. И я вся мокрая, теку от густого, терпкого запаха моего мужчины, от ощущения его жадных губ, от тягучего, сладкого привкуса его слюны, смешанной с моей.

Обхватывает за талию одной рукой, поднимает меня, усаживает на край стола, вставая между моими разведёнными коленями.

Чувствую, как горячие губы находят изгиб под ухом, как обжигающий язык скользит по коже. Прикусывает, и я прижимаю его ближе за волосы.

Слышу бряцанье ремня и он резко входит в меня до упора одним мощным толчком, зарываясь лицом в мою шею, глухо выдыхая моё имя.

— Селена...

Заполнил всю, до упора. Первый толчок и его собственный стон больше похожий на рычание раненого зверя. Ещё толчок, сильный, грубый, без доли нежности и я притягиваю его ближе, чтобы он был глубже.

Обхватила его талию ногами. Все исчезло, мир перестал существовать, он сократился до примитивной потребности утолить желание. До жестких сильных толчков его члена во мне и рваного дыхания вперемешку со шлепками тел, запахом животного секса и пота, стекающего ручьями по моей спине и его раскрасневшейся шее.

Стол скрипит под отрывистыми вбиванием в меня. Джоэл сжимает сильнее, начинает вбиваться быстрее, быстрее и ещё быстрее....

Ни слова. Молча. Трение плоти о плоть, кипяток на кипятке. Оба задыхаемся, оба просто трясемся от страсти. Удерживает мое лицо, чтобы впиваться в губы своим алчным наглым ртом.

Его язык вылизывает моё нёбо, зубы, губы.

Закатываю глаза от волн ослепительного удовольствия, чувствуя, как внутри разливается горячая сперма вместе с пульсацией каменной плоти.

Трахает беспощадно, заливая семенем и я уже чувствую её терпкий запах.

Его член внутри ещё подрагивает. Секунды передышки, когда сердца разрываются в резонансе и всё тело становится ватным и невесомым.

Вышел из меня, застегнул змейку, подтянул ремень. Наклонился и поцеловал в губы быстрым, влажным поцелуем. И медленно опустил меня вниз. Я поправила сарафан, но ноги всё ещё дрожали, и мне пришлось опереться о него, пока я пыталась вернуть себе хоть какое-то равновесие.

Мы стояли, прижавшись друг к другу. Он долго смотрел в глаза и в чёрных зрачках отражение моих глаз, затуманенных и подёрнутых дымкой.

Обхватила его лицо, провела пальцами по грубым скулам, ощутила колючую бороду под кончиками. Он закрыл глаза, прижал к себе и голова пошла кругом, все поплыло перед глазами.

О... этот запах... Тёмный, терпкий, пропитанный потом, сигаретным дымом и чем-то, что было чисто его.

А потом он медленно выдохнул, отстранился и вдруг огляделся, словно только сейчас осознал, где мы.

Его тёмные брови нахмурились, взгляд медленно скользнул по комнате. Убогой, крошечной, сырой. Пожелтевший, продавленный матрас на койке, на нём мирно спит сын. Грубая ткань подушки, давно потерявшей свою форму, жестяная кружка в копоти, прислонённая к стене. Он молча задержал взгляд на «люльке», если её можно было так назвать.

Его губы дрогнули, на мгновение он застыл, а затем едва заметно сцепил челюсти.

Воздух в комнате стал другим. Холодным. Густым.

Он шагнул ко мне, крепко взял мои руки. Повернул их ладонью вверх. Взгляд медленно опустился вниз, остановился на коже – покрасневшей от щёлочи, пересохшей, потрескавшейся, с тянущей болью в кончиках пальцев.

— Как к тебе здесь относились? — голос глухой, сдавленный, челюсти сцеплены так, что скулы остро проступают под кожей. Взгляд не отрывается от моих ладоней.

— Терпимо.

— Врёшь, — резко.

Я знала, что даже за малейшую царапину на мне он не оставил бы живым того, кто посмел. А за это... За мои изуродованные ладони, за грубость, за скотское обращение – он убьёт всех.

— Я убью их всех. Хочешь?

— Нет.

Он медленно поднимает голову, взгляд впивается в меня.

— Не нужно здесь никого наказывать.

— Если ты так желаешь, — холодно ответил.

Он молчит. Долгую, тягучую секунду, впиваясь взглядом в мои руки, сжимаемые в его ладонях. А затем медленно, почти благоговейно, опускает голову и прижимается губами к обожжённой коже.

Целует мои ладони – так бережно, так медленно, что внутри всё стягивается тугим узлом. Целует уже затянувшуюся рану на пальце у обручального кольца. Губы чуть шершавые, тёплые, зацелованные мной, и от этих прикосновений по телу расползаются мурашки.

— На самом деле, я причина этого, — произносит сдавленно. — Если и убивать, то только меня.

Я провожу пальцами по его щеке, заставляя поднять голову и посмотреть на меня.

— Ты причина, Джоэл, — говорю я тихо. — Причина того, что я жива. Сколько раз ты спасал меня, вырывал из пасти смерти, вставал между мной и могилой, отдавая всё, что у тебя было.

Я обхватываю его лицо ладонями, заглядывая в эти тёмные, тяжёлые глаза, в которых больше вины, чем он способен вынести.

— Ты причина, по которой я прошла все девять месяцев беременности. Я держалась за мысль, что рожу, что выдержу, потому что где-то там есть ты. И ты должен был увидеть его.

Я вижу, как что-то дрожит в глубине его взгляда, как сжимается его горло, как пальцы накрывают мои на его лице.

— Причина... — шепчу я, словно молитву, заглядывая в его тёмные, выжженные болью глаза. — Ты причина, по которой я боролась. Причина, по которой я выбрала жизнь. Ты был готов отдать за меня всё... Так почему не можешь принять, что я сделала то же самое?

Он медленно моргает, взгляд скользит по моему лицу, словно запоминая каждую черту.

— Потому что ты — всё, что у меня есть. Всё, что у меня когда-либо было. Всё, что я когда-либо хотел. — Голос глухой, срывающийся. — И если бы я потерял тебя... если бы я действительно потерял тебя... — Он качает головой, проводит пальцами по моей щеке, зарывается ими в волосы. — Я бы сгорел, Птичка. До тла. До пепла. До последнего, грёбаного атома.

Он целует меня. Глубоко, жадно, как человек, который наконец понял, что всё, что он держит в руках, всегда принадлежало ему.

— Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя... — шепчу в его губы, захлёбываясь своими слезами, признаниями.

Я чувствую, как он дрожит.

— Мы оба заслужили жить. Просто жить, — говорю.

Он не отвечает. Снова берёт мои ладони в свои, проводит пальцами по местам, где его поцелуи станут теперь единственными, что будут касаться меня. Припадает губами.

— Здесь есть дом. По ту сторону озера, на острове. Маленький, с водой, канализацией, солнечными батареями и печью. Одно время я там контовался. Сейчас дом пустует. Никто туда не ходит.

Поднял на меня взгляд влажных глаз.

— Мы уйдём туда, Птичка. Подальше от всех. Только ты, я и наш сын.

И я киваю, сдавливая губы, чувствуя, как горячие слёзы скатываются по щекам.

— Да-да... Я так хочу этого. Увези нас.

Он проводит губами по моему виску, медленно, с почти болезненной нежностью.

— А потом мы отправимся домой, в Джексонвилль? — спрашиваю.

— Да.

Я выдохнула.

— Я возьму Джоэла, — мне не терпелось покинуть это место.

Он кивнул, делая шаг назад. Я подошла к кровати, подняла ребёнка и прижала его к себе, вдохнув запах его тёплой кожи, такой родной, такой мой.

— Он скоро проголодается, — сказала, погладив его тёмные волосики.

— Я бы чертовски хотел бы посмотреть, как ты его кормишь, — произнёс, и его взгляд медленно скользнул по моей груди. Такие интимные слова...

Я прикусила губу, сжимая малыша крепче, и по коже прошла волна жара.

— Джоэл, есть ещё кое-что важное, что я хочу, чтобы ты сделал.

— Всё, что угодно.

— Пока мы будем на острове, я хочу, чтобы к Молли здесь хорошо относились, чтобы её кормили.

— Разумеется, Селена. Конечно.

— И чтобы у меня была с ней связь, если она захочет со мной поговорить.

— Всё, что пожелаешь.

Он кивнул. Просто твёрдое, непоколебимое «да».

— Что-то ещё?

— Всё.

— Готова?

— Да.

Кроме ребёнка мне нечего было брать.