8 Глава
Этери Георгиевна ждала в коридоре, ведущем в раздевалки. Её взгляд метал молнии, но я успела заметить в нём что-то ещё — что-то очень похожее на гордость, тщательно спрятанную за маской тренерского гнева.
Малинин и я подошли к ней, держась за руки.
— Вы хоть понимаете, что вы устроили? — голос её был ледяным. — Без согласования, без подготовки, без страховки! Вы могли убить друг друга!
— Но не убили же, — Илья улыбнулся своей наглой улыбкой, и я почувствовала, как он сжал мою руку.
Этери перевела взгляд на наши переплетённые пальцы, и в её глазах мелькнуло понимание. Она тяжело вздохнула.
— Идите. Завтра разбираться будем. Сегодня... сегодня вы это заслужили.
Она развернулась и ушла, а мы остались стоять в пустом коридоре, оглушённые собственным успехом.
Ночь после Гала-концерта мы провели в разных номерах, но я не сомкнула глаз. Ворочалась, смотрела в потолок, прокручивала в голове каждое движение, каждый взгляд, каждое прикосновение. Телефон молчал, и это молчание было громче любых слов.
Я знала, что завтра всё изменится. Завтра — закрытие Олимпиады. А после — мы встретимся на нашем месте.
Церемония закрытия была красивой, шумной, торжественной. Флаги, гимны, фейерверки. Я улыбалась в камеры, махала зрителям, обнималась с другими фигуристами, но мысли мои были далеко.
Я искала его взглядом среди тысяч людей. Несколько раз наши глаза встречались в толпе, и каждый раз у меня перехватывало дыхание. Он улыбался — той самой улыбкой, которая предназначалась только мне.
Когда всё закончилось, когда последние зрители покинули трибуны, а организаторы начали сворачивать оборудование, я выскользнула из олимпийской деревни.
Ноги сами несли меня к скамейке за корпусом. Ночь была холодной, звёздной, прозрачной. Лёгкий морозец пощипывал щёки, и я зябко куталась в пуховик, накинутый поверх парадной формы.
Он уже был там.
Сидел на нашей скамейке, откинув голову назад, и смотрел на звёзды. Услышав мои шаги, он обернулся.
Я остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. В свете одинокого фонаря его лицо казалось высеченным из мрамора — красивым, но каким-то нереальным.
— Привет, — мой голос дрогнул.
— Иди сюда, — тихо сказал он.
Я сделала шаг. Потом ещё один. А потом он сам встал и в два шага сократил расстояние между нами.
Его руки обхватили меня, прижимая к себе так крепко, что я на мгновение забыла, как дышать. Я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах — его одежды, его кожи, его самого. Мой пуховик мешал, создавал ненужную прослойку, но я не могла отстраниться, чтобы снять его. Я боялась, что если отпущу его хоть на секунду, то проснусь.
Мы стояли так, наверное, целую вечность. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, сильно, в унисон с моим. Его руки гладили мою спину, зарывались в волосы, прижимали ещё ближе.
— Т/И, — прошептал он куда-то в макушку. — Я... я должен тебе кое-что сказать.
Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его глаза. Они были серьёзными, почти испуганными.
— Я влюблён в тебя, — выдохнул он. — Не как в соперницу. Не как в подругу. Как в... как в ту, без которой я задыхаюсь. Эти дни без тебя были пыткой. Я смотрел на тебя на церемонии и думал только о том, как подойти, обнять, поцеловать. Ты — лучшее, что случилось со мной на этой Олимпиаде. Ты — лучшее, что случилось со мной вообще.
Он замолчал, переводя дыхание, и я видела, как в его глазах плещется страх. Страх, что я не отвечу взаимностью. Страх, что я оттолкну его.
Я подняла руку и коснулась его щеки. Колючая щетина царапнула ладонь, но это было самое приятное прикосновение в моей жизни.
— Илья, — прошептала я, чувствуя, как глаза начинает жечь. — Ты совсем идиот, Илья Малинин.
— Почему? — растерянно спросил он.
— Потому что я люблю тебя. Тоже. Уже давно. И боялась признаться даже себе.
На секунду в его глазах отразилось недоверие, а потом — такое счастье, что у меня перехватило дыхание.
— Правда?
Вместо ответа я притянула его к себе и поцеловала.
Его губы были холодными, но через секунду стали горячими-горячими. Он целовал меня так, будто от этого зависела его жизнь — жадно, отчаянно, нежно. Одна его рука всё ещё прижимала меня к себе, а вторая запуталась в моих волосах, слегка оттягивая их, заставляя запрокинуть голову.
Когда мы оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, я увидела, что он улыбается. И эта улыбка была совсем не похожа на ту наглую усмешку, которую я видела на соревнованиях. Она была открытой, счастливой, почти детской.
— Я так боялся, что ты не... — начал он.
— Тсс, — я прижала палец к его губам. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой.
И тут меня накрыло.
Слёзы хлынули внезапно, как прорванная плотина. Я всхлипнула, потом ещё раз, и уже не могла остановиться. Плечи затряслись, и я уткнулась лицом ему в грудь, пытаясь спрятать эту внезапную слабость.
Месяц после Олимпиады стал самым странным в моей жизни.
С одной стороны — эйфория. Его голос по вечерам, когда разница во времени позволяла. Короткие сообщения по утрам: «Проснулся. Думаю о тебе». Фотографии тренировок, где он показывал язык в камеру, или видео с новыми элементами, подписанные «Это для тебя, когда встретимся».
С другой стороны — лёд.
Четверной риттбергер не получался.
Вообще.
Я выходила на каждую тренировку с мыслью «сегодня получится». Я делала десятки подходов. Я падала. Вставала. Падала снова. Тренер хмурился, партнёры по группе переглядывались, а я чувствовала, как внутри разрастается липкое, холодное отчаяние.
— Т/И, соберись, — говорила Этери. — Что с тобой происходит?
А я не могла ответить. Как объяснить, что мои мысли за тысячи километров отсюда? Что каждую ночь мне снится скамейка под звёздами и его губы на моих губах? Что без него я будто потеряла часть себя — ту, что давала силы прыгать выше головы?
— Всё нормально, — отвечала я и шла на очередную попытку.
Снова падение.
Илья чувствовал моё состояние даже через океан.
— Расскажи мне, — просил он в видеозвонках, когда я сидела с красными глазами после очередной провальной тренировки.
— Не получается риттбергер, — призналась я однажды. — Совсем. Как отрезало.
Он молчал несколько секунд, а потом его лицо осветила та самая улыбка — наглая, уверенная, безумно родная.
— Знаешь, что тебе нужно?
— Что?
— Я.
Я фыркнула сквозь слёзы.
— Серьёзно? И как ты себе это представляешь? Ты в Верджинии, я в Москве.
— Чемпионат мира через три недели, — напомнил он. — Мы встретимся. И я тебя научу.
— Илья, это четверной риттбергер, а не...
— А я — Илья Малинин, — перебил он с наглой самоуверенностью. — И если кто и может научить тебя этому прыжку за одну ночь, то только я. Доверься мне.
Я доверилась.
Три недели я жила этим обещанием. Три недели я продолжала падать, но уже с мыслью «скоро он будет рядом». Три недели я считала дни.
Чемпионат мира. Чехия, Прага.
Я прилетела за два дня до начала соревнований. Поселилась в отеле, разложила вещи, сделала вид, что всё под контролем. Но внутри всё дрожало от предвкушения.
Мы договорились встретиться вечером после официальных тренировок. Без лишних глаз. Без свидетелей.
Я ждала его у служебного входа на арену, кутаясь в куртку. Весенняя Прага встречал ледяным ветром и моросью, но мне было всё равно.
Я увидела его издалека. Он шёл быстрым шагом, оглядываясь по сторонам, и когда наши взгляды встретились — мир перестал существовать.
Мы не побежали друг к другу. Мы просто замерли на секунду, глядя друг на друга. А потом он сократил расстояние, и я снова оказалась в его объятиях.
— Боже, как я скучал, — выдохнул он мне в волосы.
— Я тоже, — прошептала я, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы.
Он отстранился, взял моё лицо в ладони, вытирая слёзы большими пальцами.
— Ну что ты плачешь? — улыбнулся он. — Я же здесь.
— Я просто... — всхлипнула я. — Это так тяжело — быть без тебя.
— Знаю, — серьёзно кивнул он. — Но мы справимся. А сейчас — пошли. Я обещал тебе кое-что показать.
Он взял меня за руку, и мы вошли в пустую арену.
Ночной каток — это магия. Тишина, только гул холодильных установок. Яркий свет ламп, отражающийся в идеально гладком льду. Пустые трибуны, хранящие эхо будущих аплодисментов.
— Разминайся, — скомандовал Илья, сбрасывая куртку.
Мы вышли на лёд. Я каталась по кругу, чувствуя, как привычная стихия успокаивает нервы. Он наблюдал за мной, иногда подъезжая ближе, касаясь руки, подбадривая улыбкой.
— Покажи, как ты делаешь, — попросил он.
Я кивнула, разогналась, прыгнула.
Падение.
Нога ныла, голова гудела. Я ударила по льду коньком.
— Да что ж такое!
— Эй, — Илья спустился на лед и подъехал ко мне. — Ты чего? У тебя же получалось. Расслабь плечо, помнишь?
— Помню! — рявкнула я. — Я все помню, Малинин! Я помню, что я её зажимаю. Помню, что так же зажимаю, я все помню. Я не могу прыгнуть этот риттбергер уже как месяц, я подставляю тебя в первую очередь, потому что ты, идиот, тратил на меня свое время!
Я выпалила это и замерла, тяжело дыша. Илья смотрел на меня. Спокойно. Без жалости. Без осуждения.
— Наговорилась? — спросил он.
Я кивнула, чувствуя, как к глазам подступают злые слезы.
— Тогда слушай сюда, — он взял меня за плечи.
От автора:
Что думаете насчет создания тгк?