Глава 1. Счастливого Рождества!
«Моя дорогая Присли!
В канун Рождества умоляю тебя не грустить и не вспоминать старое, а проживать каждый момент, каждую секунду, что ты можешь находиться в этом мире и быть бесконечно благодарной за то, что Бог дал тебе жизнь.
Помнится, твоя мама была на редкость удивительной женщиной. Когда я впервые увидел ее, мои глаза загорелись, я ощутил, будто моя душа, что прежде блуждала в бездонной тьме, наконец обрела свой дом. У нее были длинные кудрявые волосы и карие глаза. Она немного коверкала слова: итальянские корни давали о себе знать. Фразы получались милыми и изысканными. А как она пела! Присли, если бы ты могла помнить, как она пела, как любила тебя. Каждый вечер, ее каштановые локоны спадали на твой маленький лобик, она целовала твои глазки и прижимала к себе так, словно ты была ее сокровищем, ее смыслом.
Я не имею права желать твоего прощения и навеки обречен на муки совести, что разъедают душу. Когда ты станешь старше, я надеюсь, ты поймешь, отчего все так вышло. Отчего твоя жизнь вместо любви и заботы наполнилась одиночеством. Я говорю это не с целью вызвать к себе жалость или вымолить любовь из чувства долга, но я не мог позволить себе даже кусок хлеба, когда после смерти Батисты отдал последние деньги за долги.
Мы мечтали поставить оперу – шоу, которое сможет пробудить людские сердца. Мы часами строили и рисовали декорации, Батиста пела, не жалея здоровья и сил. Мы слепо верили в мечту, радовались малейшим успехам, талантливой труппе, которую нам удалось собрать. Казалось, все шло в гору, но в один момент рухнуло и растворилось в пустоте. Жизнь сгорбила меня так, что я больше никогда не смогу выпрямиться в полный рост. Все накопленные деньги мне пришлось отдать на лекарства и врачей. Белые халаты мелькали перед глазами, они все еще снятся мне. В такие ночи я просыпаюсь в холодном поту и не могу успокоиться, все время вспоминаю твою маму и тебя – такую маленькую, такую невинную.
Мне пришлось продать дом, чтобы расплатиться с долгами. Местный пансионат для сирот выдавал своим воспитанникам одежду. Не роскошные шелка, конечно, но хотя бы не затрепанные и порванные платья. Они обязывались предоставлять питание и жилье для тех, кому нужна помощь. Мои глаза были красными от слез, когда я покинул приют поздним морозным вечером. Ты не плакала, но взглянула на меня так, словно я предал тебя. Наверное, так оно и было. Я обещал себе вернуться и забрать тебя, когда смогу накопить немного денег. Прости, что это единственное мое письмо тебе, ведь стыд затмил разум, и я просто не смог заставить себя вновь появляться в твоей жизни после того, что сделал.
Шесть лет я работал на корабле, мои руки стали черствыми, лицо превратилось в лицо пожилого старика, немощное тело, истерзанная душа. Я часто вижу твою матушку перед сном, вспоминаю ее живую яркую душу и сердце, которое никогда не переставало гореть. Я знаю, что обещал вернуться за тобой, забрать тебя домой, но боюсь, не смогу сдержать своего обещания. Я серьезно болен, и мне осталось всего пару месяцев – так сказал врач, который вчера заходил.
Прости меня, малышка, ты не заслужила всего, что сделала с тобой жизнь. И такого отца ты не заслужила тоже. Моя печаль навеки стала оковой мне в мире этом и продолжит быть в мире ином. Я лишь молю тебя оставаться сильной и помнить, что где-то на небесах твоя матушка охраняет твой сон».
Малютка Присли не спала в сочельник. Уже много лет подряд темноволосая девчушка с глазами-пуговицами загадывала одно и тоже желание: она просила Небеса, чтобы те даровали ей семью. Дочитав письмо отца, Присли свернула старый потертый лист бумаги и прижала его к сердцу. Она не злилась, не ненавидела, даже не была напугана, но что-то внутри нее рухнуло, забрав последнюю надежду.
– У меня никогда не будет своего дома, – едва слышно выдавила девочка и упала на старую скрипучую кровать.
– Вы только посмотрите! Дурнушка, верно, писала письмо Санте. Что попросила? А впрочем, что бы это ни было, ты все равно, как была, так и останешься никому не нужной замарашкой! – скользкий, мерзкий на вид мальчишка стоял в проходе, распахнув дверь.
Из коридора в темную комнату пробирался тусклый свет, мигающий время от времени из-за перебоев в электричестве. За ним стояли еще четверо мальчиков, двое из которых были настоящими громилами: толстыми и высокими. Третий был тощий и смешной. С кривыми зубами и редкими черными волосами, как у крысы. А последний напоминал бродячего щенка: маленький и нескладный, в обносках своего старшего брата, которого в прошлом году усыновила одна молодая пара. Тот, что говорил, поправил свои грязные сальные волосы, его глаза по-злому блестели, отражая полную луну, заглядывающую в окно.
– Так что ты делала? Признавайся, бродяжкой! – шагнул вперед, повысив голос.
Девочка на соседней от Присли кровати повернулась на другой бок, но продолжила пребывать в потоке сновидений.
– Уйдите, пожалуйста, – прошептала Присли, вжимаясь в старое рванное одеяло.
– Отчего же, когда здесь такое веселье! – склизкий блондин не отставал.
Мальчишке было тринадцать лет. Дурной возраст, сдается мне. Ищешь в себе особенности, пытаешься чем-то выделиться среди сверстников, а когда понимаешь, что ни на что, по сути, не годен и бесполезен, как заржавевший кривой гвоздь, сердце превращается в камень, а жестокость вытесняет милосердие. Страх, боль, унижение – только так появляется возможность заставить других слушать и уважать тебя, но, едва ли уважение приходит к тому, кто лишь ненавидит, к тому, кто слабый и ничтожный, раз прибегает к насилию и злобе.
Присли вцепилась в кусок старой бумаги, словно защищала самое ценное, что у нее было. Ее движение не укрылось от любопытных глаз.
– Отдай это мне. Ты что-то украла? Заберите! – мальчишки вплотную окружили кровать.
– Н-н-не могу, – голос девчушки дрожал, пальцы продолжали мертвой хваткой держать бумагу.
– Вот же несносная девчонка, – толстый вцепился Присли в руку, сдавил, того гляди, был готов сломать ребенку кости.
– Да что же это, – другая соседка, третья и последняя обитательница комнаты, распахнула глаза.
Одиннадцатилетняя девочка смотрела с негодованием и упреком.
– Ты хочешь поучаствовать? – разлился в улыбке блондин.
– Нет, – коротко бросила девочка. – Это не мое дело. Побыстрее заканчиваете с тем, что вам нужно, и уходите.
Надежда в глазах Присли гасла с каждой секундой. Осознав, что никто не придет ей на помощь, и выкроив момент, девочка рванула что есть силы. Мальчишки спохватились не сразу, но, когда спохватились, бросились следом, оскалившись на добычу, словно голодные волки.
Присли сбежала по длинной изогнутой лестнице, завернула за угол, преодолела коридор и спряталась за деревянной зеленой дверью в самом углу. По ту сторону послышался топот ног, а затем грозный и властный голос. То была мадам Рауф: жадная и жестокая владелица приюта. Ее шаги становились все громче, пока толстые руки не схватили ручку зеленой двери и с силой не дернули ее на себя. Присли упала на пол, ударившись об железное ведро коленкой. Сверху на девочку повалились швабры, грязные протухшие тряпки, пропитанные сыростью и плесенью. В кудрях девочки клочками собралась пыль, ночная сорочка оказалась безнадежно испорчена.
– Неблагодарная девчонка! – женщина подняла свою тяжелую руку и ударила Присли по лицу.
Щека девочки тут же окрасилась в красный. Горела и щипала от прикосновений.
– А ну, быстро убрала здесь все, – мадам Рауф указала на гору старья и предметов быта, свалившихся с полок кладовки.
Присли послушно кивнула, поднялась на ноги, сложила тряпки на полки, борясь с чувством тошноты, поставила на место ведро, веник и швабры, собрала соломенные палки в руки.
– Завтра ты будешь мыть весь первый этаж, включая вестибюль, главную лестницу и каждую комнату. Ты будешь мыть посуду за всеми детьми последующую неделю и драить туалеты на третьем этаже. Это должно отучить тебя бегать по пансионату ночью.
– Но мадам, я лишь... – в глазах девочки стояли слезы.
За углом коридора послышался едва различимый смех, мальчишки наблюдали, давились от желчи и радости. Присли поймала взгляд блондина. Его лицо исказила ненавистная улыбка, он ликовал.
– На что ты уставилась? – мадам Рауф дернула девочку за больную руку.
– Ни на что, извините, – Присли смотрела в пол.
Женщина мертвой хваткой вцепилась в хрупкую девочку, потащив воспитанницу по темным коридорам. С каждым движением Присли все больше ощущала нарастающее внутри напряжение, переходящее в панику. В горле стоял ком, в глазах – невыплаканные от пережитой боли и ужаса слезы. Мадам тащила девочку все дальше: из центральной части здания в Западное крыло, пока не достигла тяжелой железной двери в самом безлюдном месте пансионата.
– Но ведь моя комната совсем не здесь, – рискнула сказать Присли, с опаской оглядываясь по сторонам.
Еще одна дверь. Коридор. Снова две двери, коридор. Дверь.
– Ты прочитала письмо от своего нищего отца? Почта пришла еще неделю назад, и я могла вовсе не давать тебе посылку, но, видит Бог, я женщина правильная и честная. Не хотела брать на себя чужие грехи. Ты должна быть мне благодарна за пищу и крышу над головой, ведь, если бы не я, ты бы так и осталась гнить на улице, просить милостыню у прохожих, замерзать под мостом Темзы, засыпая на холодном снегу и сыром бетоне. Твои родители никогда не забрали бы тебя домой. Никогда! – с этим словами мадам Рауф толкнула Присли в маленькое прохладное помещение без света, окон и мебели. – С Рождеством, милочка, – добавила она сквозь зубы и захлопнула дверь.
Присли бросилась к железу. Колотила руками, рыдала, умоляла выпустить ее. Звук шагов постепенно удалялся, позже перестала звенеть и связка ключей, – девочка осталась совсем одна.
Из разбитого колена текла кровь. Присли продолжала прижимать к груди помятый конверт. Постепенно глаза привыкли к темноте, руки онемели от холода, губы посинели. На нос девочке спустилось что-то большое и противное, поползло в сторону рта, щекотало нос. Присли закричала и смахнула с лица существо. Приглядевшись, девочка заметила большого паука на полу с длинными кривыми ногами и чем-то белым, вылезающим из-под округлого тельца. Девочка подняла голову к потолку: вся комната была увешана паутиной, десятки пауков свисали по углам, ползли по стенам. Присли прижала колени к груди, обхватила себя руками, громко плакала и качалась из стороны в сторону. В дальнем углу что-то зашуршало, и два красных огонька уставились на девочку. Она вскочила. Из угла на нее выбежала крыса с невообразимо длинным облезшим хвостом и огромными зубами. Девочка затопала ногами, закричала, и, не помня, как так вышло, упала на пол, потеряв сознание.
***
С ярким светом пришла мучительная головная боль. Присли медленно с огромными усилиями открыла глаза, в проходе кто-то стоял, приближаясь все ближе. Незнакомка расплывалась в глазах девочки, скользила по воздуху, словно призрак. Через время мир вокруг стал четче, и Присли разглядела в спасительнице Нану – местную прислугу, единственного человека, который все эти годы был к ней добр и ласков.
– Что ты здесь делаешь, Присли? – лицо Наны исказилось от ужаса. – Твои руки! Ноги! – слезы покатились по лицу девушки. – Тебя покусали крысы, – вынесла вердикт.
Присли сильнее вжалась в хрупкое тело Наны.
– Мадам Рауф сказала, что в этой комнате сложили новое оборудование для уборки здания, а я, глупая, поверила ей. Мерзкая женщина! Да как так можно: с живым-то ребенком.
– Нана, – едва слышно выдавила Присли, – помоги мне сбежать отсюда.
– Да, верно. Заберу тебя к себе домой. Комната маленькая, но на время хватит. Устроюсь еще на одну работу, смогу накопить на квартиру. Комендантша хоть и вредная, но смилостивится, если потребуется, заплачу двойную ренту за тебя, – девушка говорила решительно.
– Нет. Нана, ты и так много работаешь, и потом, они буду искать, и найдут у тебя. Тебя обвинят в похищении и посадят в тюрьму, – Присли плакала. – Помогите мне сбежать, я стану беспризорницей, нищей.
– Да разве так можно? – Нана отказывалась соглашаться на подобную авантюру. – Я не подпишу тебе приговор собственными руками. Не палач я.
– Лучше я умру от холода и голода в потерянном переулке, чем еще хотя бы на секунду останусь здесь, – ревела Присли, сильнее прижимаясь к девушке.
– Хорошо, – Нана тоже плакала.
Поднялась с колен, протянула Присли руку.
– Делай так, как я буду тебе говорить, – девушка вышла в коридор, ведя за собой замерзшую Присли. – Если все пойдет по плану, вечером сможешь насладиться рождественским городом, – печально улыбнулась Нана.
Ее сердце обливалось кровью. Как можно отпустить маленького беззащитного ребенка на произвол судьбы?
Они миновали коридор, прошли тот же путь, что вчера предстояло преодолеть Присли. Дошли до зеленой комнаты, для убедительности взяли веники и швабры, старые тряпки, совок для мусора, щетку для пыли.
– Вы здесь, – мадам Рауф нагло улыбнулась, наблюдая за тем, как Присли моет пол в холле.
– Да, мадам, благодарю за помощницу, – Нана отвесила поклон.
Мадам ничего не ответила, гордо вздернула нос и довольная отправилась в свой кабинет на втором этаже.
К вечеру стало смеркаться. В здании было темно и холодно. Нана убедилась, что на первом этаже никого нет, и, укутав Присли в свой единственный теплый плащ, вывела девочку на улицу. Холод пронизывал ее насквозь, белый фартук трепал ветер, тело покрылось мурашками, казалось, продрогли даже кости.
Нана подвела присли к задним воротам.
– В ином месте нас бы увидели, но здесь темно, да и окна с этой стороны приюта выходят из пустующих комнат. Сегодня найти тебя не смогу, нужно будет закончить с делами. Встретимся завтра, в пять вечера, в переулке у антикварного магазина, где я работаю. Он находится рядом с Лондонским мостом со стороны Саутуа́рка*. Я буду с нетерпением ждать тебя там. Обещай мне не попадать в передряги и быть умницей. Этой ночью постарайся быть ближе к теплым местам. Может, получится пробраться в какой-нибудь подвал. Вот, – Нана достала из кармана плаща плотный шарф бардового цвета. – Береги себя, – с этими словами Нана поцеловала девочку в лоб и открыла ворота.
Присли побежала вперед, скрывшись в роще. Нана достала из-под рубашки маленький деревянный крестик, поднесла к губам, поцеловала, молясь за любимую сиротку. Около десяти вечера Нана вышла из комнаты Присли, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре показалась тень мадам Рауф, а затем и она сама.
– Где девочка? – процедила женщина, скрипя зубами.
– Устала, мадам. Спит, – сердце Наны было готово выпрыгнуть из груди, но лицо выражало спокойствие.
Мадам Рауф открыла дверь, свет разбудил одну из воспитаниц.
– Присли Лэй здесь? – спросила она властно. – Не могу разглядеть ее кровать, уж больно темно.
– Да, мадам, – сонно ответила девочка.
Женщина самодовольно улыбнулась, и
собственное высокомерие затмило ей глаза. Фокус удался, маленькая девочка, сама того не зная, обвела госпожу вокруг пальца. В душе Нана ликовала: теперь Присли была свободна.
– На сегодня все, – заключила мадам Рауф и отправилась в свою спальню, что-то напевая себе под нос.
Около двадцати минут Присли шла вдоль единственной тропинки, окруженной высокими сугробами и множеством елей, укутанных снегом. Длинные ветви свисали к земле, девочка то и дело отодвигала непослушные иголки в стороны, ежилась от снега, попадающего за шиворот.
Вскоре Присли добралась до города, оставив сказочную рощу и проклятый приют позади. Ее взору предстал величественный Лондон, мерцающий в огнях праздничной атмосферы. Плащ Наны свисал до земли и подбирал снег, быстро промокнув у основания. Шарф пришелся как раз кстати и служил еще и шапкой. Маленькие ладошки мерзли, но ощущение радости затмевало все остальное. Вокруг весело кричали дети, они бегали и радовались наступлению праздника. Играла музыка, дорогие магазины были украшены гирляндами, кругом стояли праздничные елки самых разных размеров, рождественские игрушки, улыбающиеся с полки витрины Санты. Многие переулки освещались неоновыми вывесками, свежий снег хрустел под ногами. Присли добралась до главного катка, наткнулась случайно, но более уже не могла отвести глаз. Посетители весело скользили по льду, лезвия коньков блестели в свете фонарей, играла рождественская песня, в центре, перед каменным старинным зданием, стояла высокая елка. Присли в жизни не видела картины прекраснее и даже ущипнула себя, решила, будто все происходящее сладкий сон и скоро она опять окажется в темной комнате с пауками и голодной бешеной крысой. В нос ударил папах кофе, глинтвейна, хоть Присли и не знала запаха ни того, ни другого, а вот запах шоколада, отнюдь, узнать было просто. Его она пробовала лишь раз, когда Нана тайком пронесла целую коробку конфет на восьмилетие девочки. Маленькие домики, стоявшие вдоль улицы, горели огнями. По бокам висели праздничные венки, с крыш свисал толстый плющ с разноцветными шариками и маленькими фигурками ангелов. В каждом домике продавались деревянные изделия, шкатулки, посуда, товары для дома. Были и домики со сладостями, где пахло пряностями и леденцами. Присли остановилась у ларька с едой. Живот предательски заурчал в ответ.
– Ты голодная, милая? – высокая, красивая как принцесса, блондинка улыбалась, глядя на смущенную Присли. – Любишь шоколад?
Девочка растерянно кивнула.
– Отлично, – незнакомка обратилась к продавцу. – Будьте добры, два горячих шоколада, большую порцию гренок с сыром и вон тот леденец с красным бантиком.
– Эд, ну ты где? – к блондинке подошла еще одна девушка: такая же красивая, такая же молодая и сияющая. – Какая прекрасная малышка! – изумилась, глядя на Присли. – Где твои родители?
– Мама давно умерла, папа сказал, что умрет скоро тоже, – тихо ответила девочка.
Ее слова смутили незнакомок. Блондинка отвернулась, чтобы скрыть проступившие на глазах слезы. Ее подруга сняла с себя белые шерстяные рукавицы и, по-видимому, дорогие и хорошие ботинки. – Возьми, кроха.
– Я н-н-не могу, – Присли совсем растерялась.
– У меня такого много, – улыбнулась девушка. – А домой доберусь на коньках, – указала на пакет в руках. – Все равно на машине ехать.
Присли неуверенно взяла подарки. Рукам сразу стало теплее, под худые туфельки, которые все это время были у девочки на ногах, незнакомка дала пустой пакет. Еще никогда девочка не чувствовала себя так тепло, так радостно на сердце. Блондинка протянула Присли стакан шоколада, порцию гренок и леденец.
– Счастливо Рождества!
– Счастливого Рождества! – лицо Присли сияло счастьем.
Долгое время девочка гуляла по улицам Лондона, восхищаясь, радуясь, наслаждаясь. В эту ночь Присли осознала, что в мире были
вещи, куда важнее, чем деньги и статус, что настоящая красота скрывалась в добродетели, любовь – в заботе о ближнем, а Бог в каждом мгновении, в каждом встречном, во всем, что нас окружает, если в человеке достаточно веры и смелости, чтобы встретиться с ним.
От мыслей ее отвлек потрепанный мальчишка, выбежавший навстречу из темного переулка. За ним стремительно несся охранник, но вскоре остановился, признав свое поражение и потеряв всякую надежду наказать беглеца.
– Тоже воровать пришла? – бросил холодно, обратив теперь все свое внимание на девочку.
– Нет, – честно призналась Присли.
– А чего тогда стоишь тут совсем одна? – мужчина смотрел с недоверием, искал подвоха.
– Я просто гуляла, сэр. И оказалась в этом месте, – Присли уставилась на свои ботинки, ощущая стыд за свой нелепый вид.
– У тебя есть дом? Родители? – мужчина понял без слов, но все же уточнил для вежливости.
– Нет, сэр, – тихо ответила девочка.
Охранник хмыкнул и позвал ее за собой, в сторону арки с железными вставками, украшенной мигающими рождественскими лампочками. Вдоль переулка стояли маленькие невысокие елки в снегу. Сбоку красовалась вывеска: «Mon ami».
– Задний вход французского ресторана. У нас сейчас банкет. Хлеб будешь? – охранник открыл дверь.
Присли отдало теплом. Яркий свет, улыбающиеся люди в блестящих платьях и строгих костюмах, звон фарфоровой посуды, запах изысканной еды и дорогих духов.
– Буду, – с благодарностью в сердце кивнула Присли. – Спасибо, сэр.
Через пять минут охранник вернулся с батоном белого хлеба, кусочком жаренного поросенка на белой тарелке, горячим чаем и запеченной картошкой.
– Ночлег предоставить не могу, но яствами побалую.
Присли плакала от радости.
– Счастливо Рождества, сэр!
Когда ресторан закрылся, Присли снова оказалась на улице и еще раз поблагодарив охранника, разместилась на картонных коробках, плотнее завернувшись в огромный потрепанный шарф. Мужчина с грустью взглянул на бродяжку, перед уходом бросив слабое: «Приходи, если будет совсем худо». Девочка кивнула в ответ и прикрыла глаза. То был самый счастливый день в ее жизни.
* Лондонский боро Саутуа́рк — один из 32 боро (административных районов Лондона). Расположен на юге исторического Лондона, отделен от Вестминстера и Сити рекой Темзой.