Алессия

Утро обозначило себя шумом в коридоре, скрежетом железных дверей и звуками, похожими на плач, в соседней камере. Надо же, Самуэль считал себя единственным узником. Он прислушался: плач прерывался сбитым дыханием и разрозненными словами на французском. Затем послышался свист плети, который смешался с отчаянными криками мальчишки и заставлял вздрагивать каждый раз, когда кожаные ремни с ввязанными острыми бараньими костями встречались с его плотью. Самуэль ни раз видел четыреххвостые плети стражников и отчетливо представлял какие травмы они могут нанести. Он зажал уши ладонями, пытаясь не слышать больше очередных шлепков и мольбу такого же узника, как он сам. Но это не помогло и до его слуха долетали слова, постепенно складывающиеся в историю. Стража Ампелайо Инганнаморте пытались узнать от арестанта местоположение его отца, который, по их словам, являлся еретиком и вероотступником.
В тот момент ужас творившегося за стеной, отдалился и мысли Самуэля обратились к Лесс. Неужели он своей попыткой бегства подвергал ее такой опасности. Действительно ли нежную кожу Алессии, по его вине, могли разрывать бараньи кости, привязанные к ремням плети. И от одной мысли об этом, душа металась и выла, распадаясь на части, а сам он обхватил себя руками и задрожал от осознания своей опрометчивости. Он бы не смог жить, зная что всё из-за него. Хотя все беды, что случились с ними и так были следствием его несдержанности и малодушия.
Мальчишка плакал, обращаясь к Богоматери, моля о заступничестве, на что шлепки становились яростнее и громче, и вдруг возникла тишина. Самуэлю оставалось лишь предполагать, что она означает. В тот момент он искренне желал ему смерти, не зная другого способа избежать мучений и выбраться из этого места, где бы оно не находилось.
Подняв голову, Самуэль увидел перед собой мужчину, лица которого ,в полумраке чадящего пламени факела, разглядеть было невозможно. Он не двинулся с места, наблюдая как открывается решетка и темное очертание гостя приближалось к нему. На секунду ему показалось, что это монах или священник. Но это заблуждение быстро развеялось. Вошедший залез в карман платья и протянул Самуэлю руку.
— Возьми. — сказал мужчина.
Но он не шелохнулся, пытаясь понять что всё это значит.
— Возьми говорю. — повторил вошедший, слегка повысив голос.
С трудом подняв руку, Самуэль потянулся к его ладони, ощущая на ней что-то гладкое и холодное.
— Что это? — прошептал он.
— Обезболивающее. — тихо ответил мужчина.
— Опиум? — уточнил Самуэль.
— Нет, не опиум. Лучше. — воодушевился гость и вложил стеклянный флакон парню в руку.
— Я не хочу. — твердо возразил он и разжимая ладонь, выпустил пузырек на пол. Послышался приглушенный звон.
Ничего не сказав, мужчина развернулся и стал отдаляться. Но вдруг остановился и окинул камеру взглядом. Самуэль замер ожидая следующего шага, а тот подошел к ведру с питьевой водой, выплеснул в нее содержимое флакона и яростно раздавил склянку ботинком.
— Придется. — прошипел гость. — Ибо это единственный источник жизни.
Самуэль прекрасно понимал, что это значит. Вода была единственным источником жизни в этом месте, ведь еды он не получал, не считая сухих краюшек хлеба, которые приходилось размачивать. Придется сократить дневную норму жидкости, чтобы уменьшить попадание неизвестного вещества в организм, а это будет совсем непросто.
Когда незнакомец ушел, Самуэль вновь остался наедине со своими мыслями, терзаниями и предчувствием грядущей беды. Он прикидывал сколько сможет протянуть без еды и воды. Без еды можно прожить от 30 до 70 дней, тогда как без воды он и 10 дней не продержится. Не лучше ли выпить и пусть уже закончится это жалкое существование. Но с другой стороны, если наемники Инквизитора желали его смерти, почему просто не забить его до смерти плетью, не сжечь на костре или просто не дать умереть от заражения раны. Зачем понадобилось лечить его. Вероятно у Ампелайо на уме было что-то похуже смерти. Алессия. Самуэль не сомневался, что тот будет действовать через нее, испытывая превеликую радость, заставляя его умирать снова и снова.
Он тихо вздохнул, кое-как добрался до ведра с водой, и зачерпнув полную металическую чашку, принялся пить. Вкус воды совсем не изменился, такая же холодная, со слабым привкусом железа и плесени, напомнила пустой желудок Самуэля. Он зачерпнул еще раз и несколькими большими глотками осушил емкость, неожиданно почувствовав как его распирает изнутри. Он бросил чашку в ведро и отполз к стене, в дальней угол камеры.
Время шло с переменной постоянностью. Иногда ему казалось что она остановилось вовсе, а в некоторые моменты устремлялось вперед, словно правый приток реки Арно. В тот день он снова слышал колокольный перезвон и с надеждой думал о Дуомо. Никогда он так не скучал по родной Флоренции, по многолюдной рыночной площади. А ведь он так и не успел заглянуть к старику Шиккитано.
Спустя какое-то время в коридоре загорелись факелы и возникла фигура Ампелайо Инганнаморте в окружении нескольких стражников. Они спешно отворили камеру, под пристальным взглядом Инквизитора и вошли. На один краткий миг мысль о смерти зародила внутри огонь, опаливший его внутренности, сковавший грудь. Он был готов вцепиться в глотку всем присутствующим, но понимал что слишком, для этого, слаб. Ноги вдруг стали невесомыми и в то же время налились тяжестью. Шум в ушах заставлял прислушиваться, но странные булькающие звуки, словно он под водой, становились громче.
Выдернув Самуэля из сонного марева, в которое он проваливался, двое стражников подхватили его под руки и поволокли из камеры. Ноги не слушались и пока они волочились по каменному полу, один ботинок слетел с ноги.
Ампелайо Инганнаморте шел следом, явно наслаждаясь проделанной работой. Самуэль не видел его, но слышал смешки и звук шагов, которые он научился выделять среди других.
Неожиданно его затолкали в соседнюю камеру, откуда еще с утра доносились плач и крики. Неясным взглядом Самуэль стал озираться по сторонам и заметил окно. Совсем небольшое, под самым потолком и с решеткой, но через него было видно звездное небо. Он не мог поверить, что уже наступила ночь и пытаясь воспроизвести в голове этот день по частям, понял что ничего не вышло. Кусок времени ускользнул из памяти и это был тревожный знак. Фрагменты этого дня утекали как такая вода, просачиваясь куда-то мимо него.
Один из людей Инквизитора толкнул Самуэля в спину и он упал, едва успев прикрыть лицо руками. Следом в него полетел его ботинок, за что парень вознес хвалу небесам, боясь лишиться обуви. Сжимая обессиленными руками свой башмак, он увидел что ведро с водой из его прошлой камеры перенесли, что еще сильнее подточило его надежду на спасение.

Спустя пару часов Самуэль всё еще не спал, устремив свой взгляд в окно. Казалось, он находился в новой камере так долго, что стены, сводчатый потолок начинали двигаться и расплываться перед глазами.
Полоски лунного света, пробивающегося через мелкое окошко, путались в железных решетках. Слабые стоны избитого мальчишки и монотонный звук, капающей воды превращались в звук молота по наковальне и сводили с ума. Хотелось зажать уши ладонями, но руки были слишком тяжелыми, чтобы их поднять. Мысли путались, терялась связь, смысл. Самуэль старался думать о чем-то важном, непоколебимом, вечном. Алессия. Нежный голосок пронесся в его голове. Но образ отчаянно растворялся, таял, не давая сконцентрироваться на нем, а дальше время снова ускользнуло.

Самуэль проснулся от ,пробивавшегося сквозь решетки, солнечного света. Камера была сырой и холодной, но светлей предыдущей. Услышав свистящие хрипы, он повернул голову, увидел мальчишку и только тогда вспомнил что произошло накануне. Прикладывая титанические усилия, вставая на ноги, Самуэль подошел к нему и словно окаменел, опускаясь перед ним на колени. Это был совсем ребенок. Гораздо моложе, чем ему могло показаться в начале. И если бы Самуэля спросили, сколько ему лет, он бы предположительно сказал 8.
— Господи. — прошептал Самуэль.
Мальчишка открыл глаза, пытаясь что-то сказать, но слова застревали в горле, заставляя всё время вздрагивать и сглатывать.
— Поспи. — велел Самуэль. — Тебе станет легче.
Ребенок закрыл глаза. А сам он зажал челюсти пытаясь сдержать слезы, понимая что шансов у мальчишки нет. Грудная клетка была не естественной формы, что говорило о сильных переломах ребер и повреждении внутренностей, не совместимых с жизнью. Он не мог поверить в увиденное. Не понимал как те, кто сотворили такое, могли зваться людьми. Самуэль припал лицом к полу, кровь стучала в висках, а в мыслях крутились слова молитвы. Но он не хотел обращаться к Творцу, его вера таяла и распадалась на части с каждой минутой, пока от нее не остался лишь звук.
Не понимая что делает, Самуэль очутился у самого ведра. Обе его руки нырнули в прохладную воду и зачерпывая ее в ладони принялись орошать лицо и шею. Когда приступ отчаянной паники слегка отступил, он взял кружку и напился этой самой воды. Чувствую как холодная жидкость опускается в его пустой желудок, Самуэль понял что совсем лишен сил. Он сел, облокотившись о стену и крепко зажмурил веки. Звенящую тишину, пронизывали удушающие хрипы мальчика, от которых внутренности Самуэля, до боли затягивались в тугой узел. А осознание своей беспомощности на куски рвало душу.
Шли минуты, часы, в камере менялся проникающий в окошко свет, тень от решетки перекатывалась в соответствии с движением солнцем. Отчужденный взгляд Самуэля перепрыгивал с одного подсвеченного камня в стене, на другой. Бывало на мгновения фокус расплывался, а потом снова на первый план выходили камни и лишь их цвет, который где-то был светлее, а где-то темнее.
Он снова потерял время, ушел в , только ему понятный, вакуум. В ушах свистел ветер и шум воды, уносящий его далеко от этого места. Тело потеряло вес, он словно покачивался на волнах Лигурийского моря.
Может ему снова 7 лет?! Он с отцом приехал по делам и вот только что научился плавать? Опустил голову под воду, вынырнул, черные кудри прилипли к лицу. Снова смешался с толщей воды, стал ее частью, ее частицей, нашел дом. Вдруг с берега послышался голос отца. Самуэль вздрогнул и поднял голову. Резко открыл глаза и увидел перед собой двух стражников, которые вошли в камеру и схватили за волосы, желая привести в чувства.
Его подняли на ноги и вцепившись в него по обе стороны, направились к выходу. Самуэль не задавал вопросом, понимая, что только даст повод для насмехательства. Но горькое семя тревоги давало о себе знать.
— Тебе что же, совсем не интересно куда тебя ведут? — с усмешкой спросил тот, кто шел по правую руку.
— Нет. — отрезал Самуэль.
Оба провожатых засмеялись, разбавив своим лающим смехом, хруст ломающейся штукатурки под тремя парами ног.
— Монсеньор Капеллони словно читает по лицу, так что даже не пытайся скрывать правду. — закончив смеяться, заметил один из стражников.
— Он прочтет то, что я напишу на нем. — выдавил Самуэль.
Возникла тишина, которая затягивалась с каждой секундой, с каждым проделанным шагом, пока на спину Самуэля не обрушился град ударов, отзывающихся искрами в висках. Он почувствовал как ноги подкосились, но ему удалось устоять. После тихого вздоха он уставился в глубь коридора, в котором возникло женское очертание. Сердце бешено забилось у самого горла, а по ладоням прошла уже забытая рябь. Она стояла, подобрав юбки, и смотрела вперед ,пока сквозняк играл с ее волосами. Но одно движение век и наваждение померкло. Оно возникло как дым от потухшей свечи, быстро рассевшись в воздухе, а желанный образ вернулся на свое место в глубинах памяти. В следующее мгновенье Самуэль ощутил непреодолимое желание извлечь ее облик из потаенных уголков своей души и рассмотреть как следует, коснуться взглядом линии хрупких плеч, пробежаться по нежному изгибу шеи, ощутить мягкость волос. Но он лишь запрятал это поглубже в сердце, не желая осквернять Алессию грязной плесенью этих мест.

Пройдя небольшой отрезок пути и преодолев бесчисленное множество крутых ступеней, ведущих вверх, перед лицом Самуэля распахнулась высокая железная дверь. Двое стражников втолкнули его во внутрь, что он едва удержал равновесие. Он оказался в небольшом помещении, наполненном ярким солнечным светом, беспрестанно сочившемся в высокие арочные окна. Самуэль прикрыл лицо рукой, давая глазам время привыкнуть, но непроизвольные слезы скатились по щекам. Когда рези под закрытыми веками стали стихать, он утер лицо рукавом рубахи и поднял голову. За столом на возвышенности восседал пожилой мужчина, глядя на которого сложно было угадать какие эмоции его переполняют. Пустой холодный взгляд, голубых как стекло глаз, изредка опускающихся на сложенные перед собой руки и плотно сжатые тонкие губы.
Неожиданно Аматоре Капеллони обратил внимание на Самуэля. Оглядел его внешний вид: изможденное исхудавшее тело, ввалившиеся потухшие глаза, острые скулы и подбородок, грязная, со следами крови, одежда и голосом, излучающим превосходство, спросил:
— Как по вашему, Самуэль ди Джованни де Риччи, зачем вы здесь?

Понимая, что правильного ответа в этих стенах нет, он решил не придерживаться какой-либо тактики, не выстраивать логической цепочки событий , а говорить то, что считал правильным, то что приходило в голову.

— Я надеялся, что вы мне объясните это. — ответил Самуэль смотря перед собой.

— Если вам так угодно. — инквизитор-доминиканец скрестил руки на груди и продолжил. — Вас обвиняют в том, что вы веруете и распространяете информацию, противоречащую верованиям и учениям святой церкви.

— Но это не так, монсеньор. Я ничего такого не делал. Я доктор, работающий в больнице Санта-Мариа-Нуова, только и всего. — он посмотрел на него сквозь отросшие кудри и отвел взгляд. — И я никогда не веровал ни во что другое, кроме истинной христианской веры.

Сказав то, что считал правдой, у Самуэля закружилась голова и он попытался отдышаться, словно с каждым оброненным словом, терял последнии силы.

Монсеньор Капеллони кивнул стражникам, оставшимся стоять у двери и те резким движение усадили Самуэля на скамью, напротив которой сидел Ампелайо Инганнаморте.

— Вы назвали вашу веру истиной христианской потому, что считаете нашу недостоверной? — монсеньор вопросительно изогнул бровь. — Но я спрашиваю вас конкретно. Принимали ли вы какое-либо другое верование, кроме того, которое считает истинным римская католическая церковь?

— Я верую в то, во что верует римская церковь. — с трудом проговорил Самуэль.

— Быть может. — сказал инквизитор. — Но есть отдельные лица, такие как Карлос Тьери например, с которым вы тесно были связаны, принадлежащие к иным заблудшим течениям, которые вы считаете римской церковью. И у нас много общего, уж поверьте. Вы верите что есть Бог и святые, но вы всё равно являетесь еретиками, отказываясь верить в остальное. В то, во что следует верить.

Каждая минута разговора с Аматоре Капеллони оборачивалась для него пыткой. Каждое сказанное им слово, словно камень в карман утопающего, опускалось с особой тщательностью.

— Я верую во все, во что должен веровать христианин. — снова без эмоций протянул Самуэль.
Голова раскалывалась от боли, дневной свет слепил глаза и всё эти глупые вопросы давили на него. Приходилась прилагать титанические усилия, чтобы вникнуть в смысл фраз, идущих от человека, желающего ему смерти.

— Я думаю мы теряем время, на эти ваши хитрости и уловки. Вы думаете что каждый истинный христианин должен веровать в то, во что верует ваше течение?

— Нет никакого течения. — произнес Самуэль теряя терпение.

— А это? — он потряс в воздухе толстой связкой писем. — Что вы скажите об этом? Они были обнаружены церковным трибуналом. Я изучил их содержание и не оставил без внимания пропаганду, смысл которой противоречит текстам Псалмов, а так же эпизодам из "Книги Иисуса Навина".

— Я вижу это впервые. Я не имею к этому отношения. — процедил Самуэль.

— Скажите прямо: веруете ли вы в бога-отца, бога-сына и бога-святого духа? — затараторил монсеньор.

— Верую. — кивнул Самуэль.

Аматоре Капеллони пренебрежительно махнул головой и не скрывая раздражения продолжил сыпать вопросами:

— Веруете ли вы в Иисуса Христа, родившегося от пресвятой девы Марии, страдавшего, воскресшего и вошедшего на небеса?

— А разве я не должен веровать в это?

— Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы веровать в это, а веруете ли вы? — взгляд его стал суровым.

— Верую. — сухо ответил Самуэль.

— Веруете ли вы, что за обедней, совершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса Христа?

— Я верую во все, во что нам приказано веровать.

— Приказано вашим течением? Скажите, Самуэль ди Джованни де Риччи, кто ваш предводитель?— инквизитор вскинул брови, в лукавой улыбке.

— Приказано святой церковью. — прошипел Самуэль, сжав челюсти, игнорируя вторую часть вопроса.

— Полно, полно. — усмехнулся монсеньор. — Никто в этих стенах не купится на ваш праведный гнев. Всем известно, что так лжецы вроде вас скрывают правду. Спрашиваю еще раз. Вы веруете что за обедней, совершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса Христа?

— А сами вы верите этому? — спросил Самуэль и бросил взгляд на Ампелайо Инганнаморте, который с личным интересом следил за ходом допроса.

— Вполне. — кивнул монсеньор.

— Я тоже верую этому. — кивнул Самуэль.

— Вы верите, что я верю, но я вас спрашиваю не об этом, а о том, верите ли вы сами этому? — на лице инквизитора снова появилось лукавое выражение.

— Если вы собираетесь перетолковывать все мои слова по-своему, а не принимать их с тем смыслом, который я в них вкладываю, то я не знаю как с вами говорить и не собираюсь этого делать. — Самуэль стукнул по столу, попытался встать, но тут же рухнул обратно.

— Если вы хотите, чтобы ваши слова были истолкованы верно, отвечайте прямо, не увиливая от простых вопросов.

— Я и отвечаю вам прямо. — прошептал он, чувствуя себя изможденным.

— Вы хотите обвинить святую церковь в моем лице в клевете? Неужели вы не хотите снять с себя подозрение в ереси? — удивился Аматоре Капеллони.

— Конечно я хочу снять с себя подозрение.
На лице Самуэля, отразилась всё та боль, что терзала его нутро.

— В таком случае, вам лучше выдать всех участников вашего течения. Как на счет Сандро Пачетти? Он ведь пытался вас укрывать? Поправьте меня если я ошибаюсь. — он самодовольно улыбнулся. — А может ваша супруга Россариа Инганнаморте? Или сестра, отец, мать? — он фыркнул и выдержав эффектную паузу, продолжил. — А может доктор Бэлло, который вас всячески поддерживает?

— Разговор окончен.— прохрипел Самуэль, дрожа от ярости, понимая, что возможно ему придется пожалеть о сказанном. — Вы все глупцы. Тщеславные лживые псы.

Он поднялся со скамьи и видя как еще недавнее удовольствие на лице монсеньора сменяется бешенством, повернулся к нему спиной и ринулся к двери. Аматоре Капеллони был совсем обескуражен, метнув на своего коменданта Ампелайо уничтожающий взгляд, с трудом сдержался, чтоб не вскочить с места.

— Увести. — услышал Самуэль позади себя.
Стражники расступились, открыли дверь и подхватив его по обе стороны, поволокли обратно в камеру.

Когда Самуэль снова оказался в своей камере, что-то колючее закралось ему в душу. И при малейшей шевелении надежды, пронзало его изнутри, заставляя прокручивать в голове последнии слова Аматоре Капеллони.
Он не знал сколько просидел так, погрузившись в свою тоску, но когда мысленно вернулся, что-то в камере изменилось. Она словно стала более холодной и одинокой, что по коже пробежали мурашки.
Самуэль уставился взглядом в стену и начал скользить сначала вправо, затем влево. И только когда он увидел в углу мальчишку, ему стало ясно. Оказавшись снова за железной решеткой, он не услышал хриплого дыхания и стонов, сопровождавших его последнии сутки, к которым он успел привыкнуть. Собравшись с силами, Самуэль приблизился к мальчику и коснулся его ледяной шеи. С тяжелым сердцем он подтвердил тот факт, который и так уже знал. Для этого узника всё наконец закончилось. Дрожащей ладонью, Самуэль закрыл ему глаза, уставившиеся куда-то в пустоту, а сам вытер слезы.
— Стража, — выкрикнул Самуэль. — Стража.
Его слабый голос отозвался эхом от каменных стен и остался без ответа. Подождав некоторое время, он снова закричал, ударив дважды железной кружкой об створки решетки.
— Что тут за шум? — послышался сонный голос стражника.
— Нужно убрать тело. — сообщил Самуэль. — француз скончался. Он скоро начнет разлагаться и появится жуткий смрад.
— Тебе нужно, вот и убирай. — рявкнул стражник и стал удаляться.
Этого Самуэль и боялся, прокручивая у себя в голове подобный исход событий. Он поежился и решил пока об этом не думать, надеясь, что что-то измениться в ближайшие дни.