Алессия

Пробуждение одарило Самуэля самыми неприятными ощущениями: во рту пересохло, кожа на всем теле саднила от многочисленных ушибов и ссадин, на спине пульсировала рана и при малейшем движении его одежда пропитывалась кровью. Руки и ноги затекли, поэтому с особым трудом дотронувшись до головы, он почувствовал куски запекшееся крови в волосах. На него накатила волна тошноты, поднимаясь из пустого желудка к самому горлу. Самуэль попытался сесть, и лишь тогда до него дошло, что он в темнице, в какой-то грязной сырой камере в подвале. От осознания своего безвыходного положения, к губам подступила горечь, всё закружилось перед глазами и он понял, что хуже еще в жизни себя не чувствовал.
Вдруг неподалеку задребезжал свет факелов и послышался знакомый голос:

— Наконец-то ты очнулся. Я уже совсем заждался. — воскликнул Ампелайо Инганнаморте.

— Что я здесь делаю? В чем меня обвиняют? — потребовал ответа Самуэль.

— Вас, синьор Самуэль ди Джованни де Риччи , обвиняют в том, что вы еретик. Что вы веруете и занимаетесь распространением информации противоречащей верованием и учением святой Церкви. Что вы вели переписку с таким же еретиком, как и вы, Карлосом Тьери, который уже понес свое наказание. — Ампелайо самодовольно улыбнулся. — Подтверждение тому , целая связка писем, что нашли у вас в больнице.

— Ты ведь знаешь что никаких писем нет. — возмутился Самуэль.

— Да кого это волнует? — усмехнулся Ампелайо. — Если я сказал что нашел их, то так оно и есть.

— Тогда может расскажешь ,хотя бы мне, почему я здесь? — пытаясь совладать с собой, поинтересовался парень.

— Потому что я так хочу. — засмеялся инквизитор, поигрывая связкой ключей. — Потому что ты грязное отродье, прикидывающееся благородным доктором. А еще , потому что теперь я стану согревать постель твоей сестренки вместо тебя. — Ампелайо Инганнаморте сомодовольно посмотрел ему в лицо.

— Я уничтожу тебя! — взорвался Самуэль, и чувствуя в себе нечеловеческую силу, поднялся на ноги, хватаясь обеими руками за грязную решетку. — Я вырежу твое сердце этими самыми руками, проклятый садомит. Вырву эти оскверненные руки, которые коснутся ее. — прошипел он, дрожа от ярости.

— Ах, доктор. Угрозы- это оружие того, кто сам под угрозой. — ехидно улыбнулся Ампелайо. — Знаешь кто это сказал? Молчишь? А я отвечу. Это говорил Джованни Боккаччо.

— Странно что инквизитор цитирует Боккаччо. — дрожа от ярости, усмехнулся Самуэль. — Хотя я не удивлен, от такого старого развратника можно услышать всё что угодно, не говоря о литературе. Но справедливость не заставит себе долго ждать, ты запускаешь механизм обратного действия.

— Развратника? — со смешком переспросил Ампелайо. — Ты не хуже меня знаешь, что зов плоти, сильней любых доводов разума, раз без зазрения совести объезжал свою младшую сестренку, словно молодую кобылу.

С минуту он помолчал, мечтательно прокручивая что-то в своей голове и блаженно вздохнув, заговорил снова:

— А знаешь твоя вера в справедливость слепа. Она ни на что не опирается. — заключил он. — Упование на это - удел слабых аскетов, верующих в Высший суд.

— Закрой свой рот и убирайся. — еще сильней рассвирепел Самуэль, ударяя кулаком в стену.

— Наибольшее мое пригрешение – это слабость к таким жалким и убогим мальчишкам. — Ампелайо задумался а затем добавил. —
Думаешь бог наложит за это на меня проклятье? А вдруг он простит меня? Иногда я думаю, может я и есть бог?! — он вновь рассмеялся.

Самуэль прислонился лицом к железной решетке и от бессильной ярости, судорожно, со свистом втягивал носом воздух, а пот крупными каплями сбегал по его щекам. Когда инквизитор закончил смеяться, то приблизился к парню и закрыв глаза, блаженно протянул:
— Ты пахнешь страхом и желанием. — он облизал нижнюю губы.
Глаза Самуэля налились кровью, и не в силах сдержать себя, он схватил Ампелайо за края дублета. От изумления руки мужчины повисли, как безжизненные плети, а рот безмолвно искривился. Но вскоре взяв под контроль свои эмоции, на лице его снова появилась ехидная улыбка.
— Доктор, распуская руки, ты рискуешь совершить ошибку. Ты когда-нибудь видел как горит человеческая плоть?
— Закрой свой гнилой рот. — прорычал Самуэль.
— Сначала огонь обожжет твои ступни, опалит твои кудри и брови, обожжет горло и легкие, лишая возможности дышать. — продолжал Ампелайо.— Затем ты почувствуешь сильную боль, такую сильную, что твой мозг начнет лопаться и бурлить, словно котелок с супом, заставляя тебя метаться и вырываться как напуганное животное, на радость гомонящей толпе и сворам голодных псов, учуявших запах жареного мяса. Твоя кожа начнет пузыриться, лопаться, таять и отпадать кусками, как старая краска от стены. А потом огонь покроет всё твое тело, превращая тебя в горстку пепла.
Самуэль разжал кулаки, и со всей силы откинул его, что тот ударился спиной о стену. Из легких Инквизитора вырвался сдавленный стон, но затем отряхнув одежды, он выпрямился и заговорил снова:
— У тебя есть время подумать, доктор. — хмыкнул он. — Времени много, даже слишком. Процесс расследования может занять несколько месяцев, затем моя любимая часть-выбивание признания, суд, вынесение приговора и конечно же сама казнь. Но хорошенько подумав, ты можешь остановить процесс.
— Подумать о чем? — прошипел парень.
— О спасении. — усмехнулся Ампелайо окидывая его жадным взглядом. — Подчинившись, ты избавишь сестру от меня. Но если же подчинится она, то ты выйдешь от сюда и дело с концом. И кто после этого посмеет сказать , что Ампелайо Инганнаморте не милосерден?
— Лучше я тысячу раз сгорю на костре, чем позволю этому случится.

Самуэль не спал этой ночью и когда глаза привыкли к полумраку подземелья, который не в силах были рассеять факелы, он стал разглядывать всё вокруг. Стену, напротив его камеры, украшали фрески, с библейским сюжетом:
несчастные люди, обреченные Богом на уничтожение, с застывшем выражение ужаса на лицах, бежали от наступающей воды, пытаясь спастись от неминуемой смерти на деревьях и холмах. А ковчег плывет среди бескрайних вод.
Чудь дальше, что он с трудом мог разглядеть, праведник Ной загоняет на свой ковчег по паре львов, овец, оленей, зайцев и других животных среди свирепствовавшей бури.
Красочный верхний слой потрескался от влияния холода, сырости и времени. "А может от криков и страданий, свидетелями которых были эти стены"— подумал Самуэль.
Судя по всему это был длинный коридор, с рядом камер в одной стороны. Окон не было, и о времени суток он мог судить лишь по крохотному круглому отверстию под потолком, через которое, в дневное время, тонкой струйкой проливался свет. Место его заточения было холодным и пустым, кроме железного ведра в углу, представляющего собой отхожее место, не было больше ничего. Лежать приходилось на голом каменном полу. Самуэль не помнил как его сюда привезли, не знал даже где располагается его тюрьма. Иногда ему казалось что он не сильно отдалился от Пизы, ведь по ощущениям он всего лишь на миг закрыл глаза, а когда открыл уже был здесь. Но в эту ночь воображение совсем разыгралось, и ему чудилось, будто он слышит колокольный перезвон Дуомо и утешал себя, что он совсем близко к дому. Возможно это и есть подвалы святой инквизиции, про которые он так часто слышал в определенных кругах, но по его сведениям там под пытками выбивали признания, а в этом месте было совсем тихо, не считая мышиного шороха и еле слышного назойливого писка комаров.
Уже второй день Самуэль совсем ничего не ел и силы , вместе с кровью, стремительно покидали его покалеченное тело. Не в силах больше стоять, он лег на пол в дальнем конце камеры, чувствуя как блохи кусают его в шею, без труда проникают под его рубаху на спину и грудь. Уснуть не было возможности, пустой желудок скручивало до боли, рана на спине распухла и дергала, что хотелось выть. Он стремительно терял кровь и как доктор, прекрасно понимал, что если не обработать и не перевязать рану, в таких условиях она его убьет.
Часы тянулись медленно, он много думал об Алессии, о решении отца женить его на Россарии и пришел к выводу, что брак не был решение проблемы, он был сам по себе проблемой. Отец и мать ошиблись. Как ошибался и он, что сможет приспособиться и отказаться. Много думал об Ампелайо Инганнаморте и что-то в нем было такое, что не поддавалась никакой логики. Словно все его действия, противоречили мотивам, а ненависть эта не на них вовсе, а на кого-то из полузабытого прошлого и пахла стариной.
Когда наконец задребезжал рассвет и тонкая струйка света разрезала ночной мрак, Самуэль почувствовал себя хуже. Сильнейший озноб захватил его тело и чтобы хоть как-то согреться, он лег на живот и подсунул под себе руки. Это не помогло, дыхание участилось, по лицу заструились холодные крупные капли. От легкого соприкосновения с рубахой, рану словно пронзал клинок, он вздрагивал и еле сдерживал сдавленные стоны. В редкие мгновения он проваливался в беспамятство, но уже через минуты приходил в сознание от очередной судороги в конечностях.

— Я смотрю тебе здесь даже нравится? — усмехнулся Ампелайо, зайдя на рассвете.

Собрав все силы, которых и так почти не осталось, воедино, Самуэль приподнялся и сел. Было темно, факелы не горели и он даже обрадовался этому, лишая Инквизитора удовольствия поглумиться. Его замечание он оставил без внимания и спокойным рассудительным тоном, который ему стоил неимоверных усилий, заговорил, словно просто рассуждая вслух:

— То что тебе нужен я или моя сестра это полная чушь. — он сделал паузу, стараясь дышать ровнее. — И все эти глупости с письмами. Есть что-то еще. Такой сумасшедший как ты, непременно совершит ошибку и выдаст себе. У меня было предостаточно времени, чтобы подумать и прийти к этому.

Не видя его лица в темноте, Самуэлю оставалось лишь догадываться о чем тот думает, продолжая хранить молчание. Затем послышался хруст подошв по осыпавшейся штукатурке , который приближался и завершился оглушительным ударом по решетки. От неожиданного металического звона, отозвавшегося протяжным эхо, у Самуэля загудело в ушах и он поморщился.

— Кем ты себя возомнил, что смеешь думать будто знаешь меня? — яростно прорычал Инквизитор, выкатывая глаза и раздувая ноздри. — Ты пыль под моими ногами. Ты никто, просто кусок плоти, пытающийся заморочить мне голову едкими миазмами своего красноречия.

— Твой гнев лишь подтверждает, что я подобрался к разгадки тайны Ампелайо Инганнаморте слишком близко. — спокойно заключил Самуэль.

На миг ему показалось, что Инквизитор еще больше рассвирепеет, а затем последуют очередные саркастические выпады, но он тяжело дыша умчался прочь.

Весь день Самуэль пролежал полубоком, уткнувшись лицом в каменный пол. Ноги подогнул в коленях, притянул к груди и с горькой иронией, сравнивал себя с морскими гадами, которых привозили отцу торговцы, в знак уважения. Жар усиливался, в груди горело и учащенное сердцебиение, затрудняло дыхание. Рубаха пропиталась кровью и пОтом и от этого смрада его мутило еще сильнее, зарождая внутри тяжелое, сосущее чувство опустошения и мучительного унижения.
В голове крутились слова, которые он высказал Инквизитору и чем больше Самуэль думал, тем эта мысль глубже пускала корни и сомнений не осталось, что за всем этим стоит острая, как обсидиановая бритва, и опасная тайна. Переодически силы заканчивались, он снова впадал в беспамятство, а когда пробуждался ,мысли разбегались, и ему приходилась заново собирать всё воедино. Так продолжалось до наступления сумерек, это Самуэль понял по сереющему небу в крохотном отверстии в своде потолка. Он услышал несколько пар ног, шагающих по направлению к его камере, затем звон ключей, лязг железного засова и дверь со скрипом открылась. Самуэль всё слышал, видел мелькавшие возле него сапоги, но сам был обессилен, не в состоянии подняться или просто пошевелиться. Во рту пересохло, язык распух , а голова была тяжелой, словно наполнена ртутью.
— Делайте всё необходимое, — отдал приказ Инквизитор. — его конец близок, но он будет более мучительным чем это.
Самуэль почувствовал как двое, грубо орудуя ногами, перевернули его на спину, от чего странный звук, похожий на вымученный стон, вырвался из его горла и волна нестерпимой боли прокатилась по его телу. Затем они подхватили его под руки и поставив на четвереньки, разрезали окровавленную рубаху и швырнули в сторону. В этот момент Самуэль засомневался, что осталось в нем хоть что-то человеческое, хоть толика былого достоинства и единственное чего он хотел на самом деле, наконец уснуть навсегда.
Ампелайо Инганнаморте зажег факелы в коридоре и в камере, а затем удалился, пообещав вернуться позже и проверить работу цирюльников.
Продолжая стоять в таком положении, Самуэль то и дело порывался упасть. Руки и ноги не слышались, исхудавшее тело сотрясала дрожь. Тогда один из цирюльников положил его на пол и засунул в рот кусок толстой бычьей кожи.
— Если будет слишком больно. — коротко объяснил он.
Спину Самуэля обожгла какая-то холодная жидкость, которую плеснули на него, отчего он весь сжался и словно уменьшился в размере. А в следующее мгновение он ощутил ланцет вонзающийся в его плоть и горячую вязкую массу , стекающую по ребрам на пол и неожиданно стало уже не так больно.
Какое-то время его больше не трогали, давая возможность отдохнуть и перевести дыхание. Но вдруг в камере разгорелся очаг, о котором Самуэль даже не догадывался, пребывая в вечной темноте. Камера наполнилась приятным теплом и светом, от которого с непривычки защипало глаза.
Мужчина протянул Самуэлю деревянную кружку, но руки не слушались, подбородок подрагивал и он едва не расплескал жидкость. Кое-как сделав глоток, он узнал в нем настой ивовой коры с темьяном и приложил все усилия, чтоб осушить емкость до дна. Сразу же он почувствовал как напиток заполняет пустующий много дней желудок, разливаясь приятной слабостью по телу, но безжизненное выражение так и осталось маской на его лице.
Двое мужчин снова подхватили его под руки и уложили на пол. Один что пониже ростом, вновь засунул Самуэлю между зубов кусок кожи, а другой плеснул на рану горячего вина с чесноком, от чего он снова весь сжался в комок.
— А сейчас придется потерпеть. — сказал цирюльник и доставая из очага до красна раскаленный меч, приложил к ране.
Послышалось шипение плавящейся кожи, камера наполнилась тошнотворным запахом горелой плоти. Самуэль пытаясь подавить нечеловеческий крик, изо всех сил цеплялся за платье цирюльника, но не выдержав больше, потерял сознание.
Прийдя в чувства, Самуэль оглядел пустую камеру и обнаружил себя лежащего совсем рядом с очагом, от которого всё еще исходил жар. На нем была грубая истрепанная, но свежая рубаха, а его испорченная одежда исчезла. Едва уловив терпкий яблочный аромат, он осознал, что рану ему обработали, наложили мазь из тысячелистника и перевязали. Но эта, казалось бы, хорошая новость не принесла ему облегчение, а наоборот заставила принять тот факт, что будет еще хуже.
— Господь! — прошептал он пересохшими губами. — Отчего позабыл ты меня?! Отвернулся, отринул, отяготил ношу мою, связал руки мои. Извратил пути мои, растерзал меня, унизил. — продолжал он. — Измождил плоть мою, кожу мою, так забери же уже и душу мою, иссуши меня. А иначе нет тебя и Алессия была права. — прошептал Самуэль, а слова отозвались легким эхо и улетели не кем не услышанные, ничего не меняя. Время не остановилось, не замедлилось, не дало какого-либо знака, ни вспышки света, ни прощальной искры в очаге. Оно просто продолжало течь, роняя секунды, часы, минуты, перетекая из одного черного дня в другой.