Алессия

На следующий день, Самуэль, не в силах уснуть, еще до рассвета сел в экипаж и отправился во Флоренцию в особняк Риччи. Дорога казалась ему бесконечной и он, сам того не замечая, постоянно подгонял возницу. Когда эти мучительные семь с половиной часов пролетели, юноша выскочил из кареты и стремглав бросился в кабинет отца, где тот всегда проводил послеобеденные часы, разбирая почту.
— Садись. — отец указал на соседнее кресло, отрывая глаза от , лежавших перед ним бумаг.
— Где Алессия? — с порога спросил Самуэль.
Он опустился в кресло, но всё никак не мог найди удобного положения, бесконечно ерзая и подёргивая ногой, обуреваемые тревожными мыслями.
— Это уже тебя не касается. — отрезал Джованни. — Впредь ты не приблизишься к ней.
Слова ,произнесённые отцом, свинцовой тяжестью легли на сердце парня. Но он не стал возражать и просить изменить приговор. Он знал что в этом нет смысла и отец всегда тверд в своих решениях.
Джованни поднял на сыны уничтожающий взгляд и несколько секунд смотрел на него не моргая. Пристальный взгляд отца душил Самуэля, не предвещая ничего хорошего.
— Ты разочаровал меня. — презрительно произнес отец. — Но у меня к тебе один вопрос. Всего лишь один единственный вопрос. — каждое слово он проговаривал по слогам, пытаясь справиться с подступающим гневом. — Почему Алессия? Неужели в этом городе нет подходящих девиц и тебе ничего не оставалось как надругаться над собственной сестрой?
После произнесенных им слов на лице Джованни появилась гримаса нескрываемого презрения.
Самуэль молчал. Каждое брошенная отцом фраза, резала его по живому, словно старательно наточенная бритва, вызывая нестерпимую боль. Ему хотелось оглохнуть, закрыть руками уши, чтоб не слышать этих слов, летящих в него точно снаряды.
— Отвечай! — закричал Джованни.
Мысль, что отец так считает, была невыносима. И намереваясь ранее промолчать, неожиданно для себя, Самуэль всё таки заговорил:
— Я люблю ее, отец. И никогда бы не причинил ей вреда, ради развлечения.
— Я не желаю больше слушать этот вздор. — прервал его Джованни, нахмурив густые брови.
— Я знаю что мы не брат и сестра. — сказал Самуэль, с вызовом глядя на отца.
Джованни резко посмотрел на сына и не решаясь развить эту тему, спросить откуда он знает и что еще ему известно , со смесью страха и удивления он молча уставился в стену.
Немного помолчав, выражение лица Джованни смягчилось и черты его лица приняли не такой суровый вид.
— На счет твоего заявления мать сама поговорит с тобой позже.— Джованни сделал паузу. — И если ты действительно ее любишь, то женишься на Россарии Инганнаморте. Так будет лучше для вас обоих.
— Но отец, я не могу этого сделать. — протянул юноша.
— Ты не понял, Самуэль. Это был не вопрос. Я сказал что ты женишься на этой девушке. Поскольку и ты , и Россариа достигли подходящего возраста, чтобы вступить в освещенный брак, то я и ее отец Винченцо Инганнаморте сошлись на том, что это будет достойный альянс во всех отношениях. И я надеюсь тебе хватит мудрости принять то, что случилось, не растеряв достоинства.

Спустя два дня , когда Самуэль вошел в кабинет отца, все уже были в сборе. С одной стороны большого письменного стола, напротив Джованни, сидел Винченцо Инганнаморте, с другой восседал с подчеркнутой важностью, в красном драповом камзоле, сер Марселло Пачетти - отец Сандро. Который со всей ответственностью нотариуса взял на себя обязательство составить брачный договор. Сандро, сидевший сбоку у стены, встал при виде друга и подошел к нему, участливо похлопав по плечу. Взгляд парня упал на стол, где целая кипа подготовленных бумаг, свидетельствовала, что всё происходит на самом деле. Он чувствовал себя рассеянно, глаза запали, уголки рта опустились вниз.
Самуэль окинул взглядом собравшихся и в тысячный раз пытаясь с этим смириться, всё равно ощущал острую боль. Он не видел Алессию с того дня, ей запретили выходить из комнаты, а его переселили в другое крыло дома. Самуэля обуревали мрачные мысли, и стоило ему подумать о чем-то другом, как в его воображении ярко вспыхивали, подобно мириадам звезд, картинки еще трагичнее. Он пытался связаться с ней, написать записку, передать ей, но и это было невозможно. Доступ в ее комнату был только у отца и матери. Слуг тоже к ней не впускали. Не допускали даже Лукрецию.
Присутствующие обратили на него свои взгляды, ожидая дальнейших действий. Самуэль ощутил себя на краю пропасти, понимая что сделав еще один шаг, пути отхода будут навсегда закрыты. Сандро Пачетти смотрел на него со смутной тревогой и сомнением во взгляде, лучше всех понимая какой огонь, подобно лесному пожару выжигает в эту минуту его душу.
— Ну что ж, приступим? — заговорил Марселло Пачетти, скрестив на столе пальцы своих холеных рук.
И когда оба представителя семейств, готовых породниться согласно кивнули, он продолжил:
— Начнем мы данную процедуру с соглашения лиц вступающих в брак. Зафиксируем размер приданного. Так же определим имущественные права и обязанности супругов в браке, позволяющие учесть материальные интересы и утилитарные цели каждого.
Затем нотариус взял несколько листов плотной бумаги , лежавших перед ним, пробежался глазами, изредка поднимая брови и поглядывая на обоих родителей.
— Недурно. — заметил он и продолжил читать дальше.
— Правильно ли я зафиксировал? — снова начал Марселло Пачетти обращаясь в большей степени к Винченцо Инганнаморте. — В приданное Россарии Инганнаморте будет дана сумма в размере 7 тысяч флоринов монетами, драгоценностями и платьями. Палаццо Инганнаморте, являющийся собственностью Винченцо Инганнаморте так же в качестве приданного переходит к Самуэлю ди Джованни де Риччи, естественно с правом перехода в собственность наследнику данного союза. А так же с правом проживания родственников супруги до определенного момента, а точнее, до окончания строительства другого особняка на южном берегу Арно. В случае смерти одного из супругов, будучи бездетными, приданое должно будет вернуться семье Инганнаморте. Всё верно? — уточнил Марселло Пачетти.
— Абсолютно. — подтвердил отец девушки.
— В таком случае, раз оба семейства согласны с условиями брачного договора, перейдем к подписанию документов.
Пока обсуждались основные нюансы соглашения, Самуэль опустился в кресло рядом с отцом. Не проявляя ни малейшего интереса к происходящему в этой комнате, сидя с отсутствующим видом, он не слушал и унесся мыслями в прошлое. Его душа, убегая от настоящего, бродила по лучшим дням его детства и ранней юности; Как он учился ездить верхом, под ее звонкий девчачий смех. Входил в комнату, а Лесс прыгала к нему на шее, вся в булавках, в еще не до конца готовом платье. Он видел как она входила к нему в комнату, капризничала и валялась в его постеле. Слышал как она говорила: "Саму, я так скучала." Видел как она шла среди желтого моря подсолнухов ему навстречу. Он вспоминал все выражения ее лица - милое, довольное, заигрывающее, сердитое и обиженное, и всегда с любовью смотрящее на него.
Он ощущал ее ласку, прикосновение ее губ к своим губам. Ее хрупкое тело в своих объятиях.
Ему не хотелось возвращаться в реальность, в эту комнату наполненную запахом крашеного дерева, размеренным звуком часов на каминной полке и монотонных мужских голосов, сливающихся в единый фоновый гул.
— Самуэль. — услышал он голос прям у своего уха.
Опомнившись, он увидел склонившегося над собой Сандро, который пытался привлечь его внимание к документу, ожидающему его подписи. Все взгляды были обращены к нему и он не медля, чтоб скорее с этим покончить, рядом с подписью Винченцо Инганнаморте поставил свою и передал его Марселло Пачетти. Нотариус в свою очередь поставил печать, подтвердив тем самым действительность данного соглашения.

Когда с подписанием бумаг было покончено, дата свадьбы назначена, а представители семейств пожали друг другу руки, Самуэль направился к выходу. В дверях его окликнул синьор Пачетти.
— Теперь я могу поздравить тебя, сынок. — добродушно начал он. — Для тебя избрали прекрасную партию, поэтому блестящее будущее тебе гарантировано. Не сомневайся.
Но Самуэлю будущее представлялось мрачной промозглой темницей, в которой подобно тончайшей полоски света пробивалась врачебная практика, поддерживающая в нем жизненные силы. А всё остальное теряло свои очертания в кромешной тьме подземелья.
Самуэль поблагодарил его кивком головы, тот по-отцовски похлопал его по плечу и попрощавшись со своим сыном, удалился, сославшись на огромное количество неотложных дел. Оставшись наедине, Самуэль и Сандро просто молча направились в новую отдаленную комнату парня. Ему не хотелось разговаривать, но он был рад , что друг был рядом всё это время и даже теперь его не оставил. До свадебного торжества осталось чуть меньше двух недель, Самуэль не хотел никого видеть и всё приготовления предписанные обычаем, совсем его не интересовали. Поэтому возможность скрыться от всеобщих глаз, закрыть дверь и уединиться , дарила чувство , хоть и временной, мнимой свободы.
Наконец оказавшись в покоях, Самуэль опустился на касса-панку , небрежно раскинув ноги и куда-то в пространство устремил равнодушный взгляд. Сандро стоял перед ним, подпирал стену, запрокинув руки за шею. С того момента, как Самуэль рассказал ему всё, тем самым облегчив душу, Сандро часто думал о западне в которой оказался друг. Он не был тем человеком, который без надобности раздает советы, но вся безнадежность этой дрянной ситуации казалась ему очевидной. Он искренне хотел бы помочь двум истерзанным пылким сердцам, но это было не в его силах. И всё что ему оставалось, просто быть рядом.
— Не глупо ли было думать, что она будет со мной?! — проговорил Самуэль.
Сандро резко перевел на него взгляд, услышав в его вопросе просьбу сказать хоть что-то.
— Но ты ведь так никогда и не думал, Гиппократ. — напомнил друг.
— Да, не думал. — тяжело вздохнул Самуэль. — А может я просто сам себя обманывал. Как бы там не было именно я во всем виноват. Это я дал слабину и позволил ей влюбиться.
— Ну а ты сам? Это была невозможная ситуация, Гиппократ, разрыв между чувством и суровой реальностью.
Самуэль минуту помолчал, уносясь куда-то в самые отдалённые и сокровенные уголки своих мыслей.
— Я с детства мечтал о такой. — словно стыдясь, признался Самуэль. — Но повзрослев понял, что мечтал именно о ней, Сандро. Меня это здорова пугало.
— Что бы ты не говорил, я всё равно считаю, что тут ничего нельзя было сделать и предотвратить. Здесь никто не виноват, Гиппократ. Вы вдвоём жертвы.
Оба замолчали и после небольшой паузы, Сандро спросил:
— Что думаешь делать?
— Хочу уехать, как можно скорее.
— Тогда я попрошу подать экипаж. Не терзай себя, поживи пока у меня.

Который день находясь узницей своей комнаты, Алессия не могла найти себе места. Первые дни она утешалась чтением, что-то писала на клочке бумаги и даже садилась за шитьё, которое тут же бросала. В особенно долгие минуты, и без того кажущиеся вечностью, твердила себе, что скоро всё наладиться, вернется в прежнее русло и они заживут как прежде. Но в моменты, когда становилось совсем тяжело и ее мучали тревожные мысли, а воображение рисовало картинки от которых кровь стыла в жилах, Алессия презирала себя за предательские слезы, обжигающие ей лицо. Она твердила себе, что должна быть сильной. Хотя бы ради Самуэля. Ведь она даже не знала где он и какое наказание отец уготовил для него. Но ее не покидали мысли, в которых Самуэль пребывал в белее бедственном положении, чем она сама. Вероятно отец отказался от сына и велел больше никогда не появляться на пороге его дома, а возможно еще что похуже. Единственным источником силы, поддерживающей в ней жизненную энергию являлись воспоминания, которыми она упивалась, как целебным бальзамом. Пока она лежала в постеле, или сидела в кресле с отсутствующим видом, душа ее бегала по подсолнечному полю, срывая увесистые головки со спелыми семенами, ноги ее утопали в плодородной жирной земле, а лицо Самуэля своей блаженной улыбкой, освещало путь. Затем переносясь под проливной флорентийский дождь, бежала с ним по тонким мокрым улочкам, пока не оказалась в теплом уютном домике бабушки Юдифь, в котором Алессия впервые растворилась в нем, почувствовала себя частью чего-то большего, нежась в его объятьях. Она вспоминала его сильные уверенные руки сновавшие по своей спине, его жаркие поцелую на каждом кусочке своего тела, его глаза, с радужными переливами, смотрящие на нее так, словно в ней заключался целый мир. "Они могут закрыть меня здесь, оградить от всего мира, от тебя, Самуэль, но у них не подучится забрать воспоминания"— думала Лесс.
Каждый раз, когда в комнате появлялась Леонора с подносом в руке, сердце Алессии трепетало, ожидая хоть совсем крохотную записку от Саму. Хотя бы какой-то знак, что он в порядке, что думает о ней и не забыл. Аккуратно, взяв серебряный ножик для писем, Лесс вскрывала кукурузные лепешки, словно конверты, но каждый раз, волна разочарования накрывала ее, вызывая состояние утраты и подавленности. Записки нигде не было, и в салфетке, и в куске мяса, который она, в смутной надежде, разбирала на мелкие волокна, и на обратной стороне ее тарелки. С тревогой в сердце Алессия предполагала, что Самуэля нет в доме или же он тоже узник одной из комнат, как и она сама.
По прошествии девяти бесконечных дней, Алессия сидела за туалетным столиком, погруженная в свои мысли, уставившись завороженным взглядом на множество хрустальных флаконов, переливающихся всеми цветами радуги в лучах майского солнца. Неожиданно ее внимание привлек стук лошадиных копыт и бряцание сбруи, доносившиеся с улицы. Девушка подошла к окну и увидела новенький экипаж из глянцевой лакированной кожи, запряженный тройкой красивейших гнедых лошадей, чьи лоснящиеся мускулистые бока блестели в свете солнечных лучей. Возница, сидевший на козлах, покорно ждал пока какие-то люди сновали туда-сюда, грузили сундуки разного размера и формы в карету, вынося их из дома Риччи. Отец стоя немного в стороне, торжественно руководил процессией рабочих.
Алессия с минуту понаблюдала за странной суетой у самого их дома и приняв это за очередную деловую сделку отца, отпрянула от окна, потеряв интерес.
Ближе к вечеру, в комнату снова вошла Леонора с небольшим чайником, чашкой, пирогом с сухофруктами и засахаренным миндалем на подносе. Несмотря на то, что это были ее любимые лакомства, Алессии совсем не хотелось есть и больше не выдержав гнетущего молчания, которое появлялось с появлением матери в комнате, девушка заговорила:
— Сколько еще мне здесь сидеть, мама?
Леонора ничего не ответила, делая вид что не услышала слов дочери. Реакция матери, внезапной обидой подкатила к горлу и стала душить. Но прервав многодневное молчание, Лесс уже решила не отступать.
— Мама, — снова заговорила Алессия уже надтреснутым голосом. — Где Самуэль? Просто скажи где он?
Вероятно не ожидая данного вопроса, Леонора растерянно посмотрела в лицо дочери и потупив глаза собиралась сказать что-то. Но в последний момент промолчала и поспешно удалилась. Не сразу попав в замочную скважину, она два раза прокрутила ключ, вместо привычного одного оборота.
Собрав все свои силы, Алессия еле сдержалась, чтобы не зарыдать. Она убеждала себя что с Самуэлем все хорошо, что записка не заставит себя долго ждать, а если подождать еще немного она наконец увидит его. Но после беспокойного поведения матери тайное жуткое сомнение закралось ей в душу и она всячески пыталась отогнать его, списывая это на воспалённые нервы.

Откуда ей было знать что до свадьбы Самуэля и Россарии остался один день. Что Леонора Риччи своими руками упаковывала во множество сундуков, подобранные с особой тщательность, подарки для его невесты. Ткани, наивысшего качества, украшения с драгоценными камнями: рубины - чтобы рассеивать раздор и вносить в семью любовь, изумруды - отражать болезни, колдовство и помогать вынашивать детей, алмазы - как противоядие.

На следующее утро, Алессия проснулась со странным чувством пустоты, словно чего-то не достает в ее комнате. Голова была тяжелой, что ,казалось, не малых усилий ей будет стоить, подняться с постели. Во рту страшно пересохло и пошевелив пухлыми губами, она потянулась за стаканом воды. От такого порывистого движения, голову пронзила резкая боль, распространяясь от самой шеи к пульсирующим вискам. Словно чьи-то невидимые руки сдавили ее, пытаясь расколоть на части, как грецкий орех. Откинувшись на подушки, Алессия закрыла глаза, чтобы облегчить свои страдания. Но вместе с облегчением опять пришло воспоминание о неестественном поведении матери. И тогда до нее дошло. Солнце было уже высоко, наполняя комнату ярким полуденным светом. Алессия посмотрела на часы и лишь подтвердила свою догадку, что приблизилось время обеда. Но странным было то, что мать, будившая ее по утрам, принося ей в комнату завтрак, сегодня не появлялась. Сначала в ее глазах засветилась надежда и неожиданная мысль, что дверь не заперта и она сама сможет спуститься к обеду. Превозмогая головную боль, которая при каждом движении становилась сильнее, Алессия бросилась к дверь. Но тут ее ждало разочарование. Дверь была, как и всегда в последнее время, закрыта. Пошатываясь, она доковыляла до своей кровати и стала мысленно перебирать возможные причины такой забывчивости Леоноры Риччи. С минуту Лесс сидела неподвижно, пока воображение утверждало смутные догадки в ее больной голове. Девушка решила, что мать наказывает ее, за то, что она не одумалась, как следовало, а по-прежнему справлялась о Самуэле. "Ну и ладно, ничего не поделаешь"— подумала Алессия. Ее жутко тошнило и даже одно ядрышко засахаренного миндаля не пошло бы сейчас на пользу.
Через четверть часа Алессию неожиданно привлек звук прокручивающего дверного механизма. Движения ключа были неуверенными, неуклюжими и слишком медленными. Внутри у Лесс всё перевернулось, по телу пробежала мелкая дрожь, и забыв о мучивший ее головной боли, в глазах засияла надежда. Воображение уже рисовало желанную картинку, как дверь откроется и в комнату войдёт Самуэль, как всегда, с растрепанной шапкой черных кудрей, с самодовольным ласковым взглядом. Алессия тяжело вздохнула и только сейчас поняла насколько сильно соскучилась.
Дверь отворилась, прервав ее сладкие грезы. А на пороге стояла незнакомая девушка маленького роста. Темные глаза испуганно расширенны, небольшой нос слегка вздернут, а лицо бледное, словно она всего вокруг боится. От горького разочарования гостья расплылась перед ее глазами в растущие и расплывающиеся белые пятна. Она не видела больше ни девушки, ни двери, всё хаотично вращалось, комната поплыла перед глазами, закрутилась, засасывая ее.
— Синьорина, вам нехорошо? — услышала Алессия почти детский голосок, который вытянул ее из этой пугающей воронки.
— Кто ты такая? — спросила Алессия, всматриваясь во все еще не четкий силуэт гостьи.
Перед ней стояла молодая девушка, почти ребенок, вся в сером, кроме белого передника и чепца, который закрывал ее темные волосы. Незнакомка потупила глаза и ответила с нервной поспешностью:
— Я помощница Доротеии Буцатти, синьорина.
— Я раньше тебя здесь не видела. — скептически заметила Лесс.
— Сегодня мой первый день в этом доме, синьорина. Синьора Риччи привела меня ей в помощницы.
— А где же моя мать? Ты не видела сегодня синьору Риччи? — недоверчиво продолжала расспрашивать Лесс. Ее с новой силой обуревали тревожные мысли. Странное поведение матери, отсутствие ее целый день, а теперь еще эта новая горничная, с которой даже и не поговоришь толком. Алессии показалось, что она страшно напугана или же кто-то ее запугал.
— Я ничего не знаю, синьорина. — она вперила глаза в пол.
— А где все? Где Самуэль? Ты видела высокого парня с черными кудрями? — не унималась девушка.
— Нет, синьорина, я никого не видела. Мне ничего не известно.
Алессия уже полностью придя в себя , отошла немного от девушки и стала разглядывать ее, чем еще больше смутила незнакомку, нервно теребившую руки, а затем и вовсе убравшую их под передник, который продолжал колыхаться. "На вид лет 14, не больше"— подумала Лесс. — Но словно практически не ест, совсем худющая и кожа прозрачная, почти синяя."
— Хорошо, — начала Алессия. — Как тебя зовут?
— Клариче, синьорина. — робко произнесла девушка.
— Ладно, Клариче, раз ты пришла в эту комнату, значит тебя кто-то послал ко мне? Это молодой юноша? — Алессия все еще тешилась ускользающей надеждой.
— Мне жаль, синьорина. Но я принесла вам обед. Вот и всё. — девушка невольно сжалась, словно ожидала поток брани на свою голову.
— Ну и где же, в таком случае обед? — уже более сурово произнесла Лесс.
— Извините, синьорина. Но мне пришлось оставить его за дверью, мне не удалась справится с дверью одной рукой и я поставила поднос. Одну секунду. — умоляюще произнесла Клариче.
И не успев скрыться за дверью, девушка появилась с подносом, полным еды, в руках.
Алессия окинула ее разочарованным взглядом и ощущая жалость к этой несчастной, тихо сказала:
— Поставь на окно, Клариче.
Девушка сделала как сказала Алессия и так как дальнейших указаний не было, так и осталась стоять у подноса.
Алессия снова ушла в свои мысли. Перед глазами снова всплывали счастливые моменты из детства, лето проведенное за городом, прекрасные лошади старого Луки: ее строптивая Гнидор, Фортуно -конь Самуэля. Лукреция - ее дорогая Лу, Самуэль. Блаженное тепло наполнило ей сердце , заполнило легкие и распространилось по всему телу. Алессии так захотелось сделать для них что-то хорошее, как-то порадовать их. И тогда она решила сделать для каждого из них маленький именной подарок. Вышить своим самым близким людям по ленте с сегодняшней датой и именем. Лукреция с удовольствием перевяжет ей свои прекрасные светлые локоны, а Саму будет носить на запястье, как когда-то давно. От такой эйфории, она забыла о головной боли, подскочила к шкафу-бюро, достала темно-синюю ленту для Самуэля, а светло-сиреневую для Лу. Нашла серебряные, золотые, шелковые нити и усевшись поудобней на своей постели решила , не медля, приняться за дело. Алессия взяла синюю ленту и намотала на свою руку, представляя как красива она будет на сильной руке парня. Взяв швейную иглу, шелковую нить, она поняла, что дни слились в одно и она запамятовала какое уже число.
— Клариче, а кокой сегодня день? — спросила Лесс.
Девушка вздрогнула от неожиданного обращения к ней и немного подумав ответила:
— Воскресенье, 18 мая, синьорина.
— Прекрасно, Клариче, ты можешь ступать.
Стоило прислуге закрыть за собой дверь, как Алессия принялась за дело, полностью покруженная в работу. Каждый сделанный ею стежок наполнял ее особым трепетом, особой радостью, что она находясь в таком положении , может хоть что-то сделать для любимых, показать что она ни на минуту о них не переставала думать, а если повезет, то получится уговорить эту девушку Клариче, передать подарок. Каждая золотая нить , протягиваемая сквозь шелк ,напоминала ей роскошные локоны подруги, горящие на солнце, точно спелые колосья пшеницы. А обсидиановый блеск темно-синей шелковой ленты, напоминал морскую гладь кудрей Самуэля. В тот момент, упиваясь своей идеей, совсем забыв о своем заточении , Алессия была действительно счастлива.

Раннем утром, когда маленькая стрелка часов почти вплотную приблизилась к семи, Самуэль уже давно не спал, как и все последние ночи подряд. Наступило воскресенье, 18 мая, тот самый день когда должна состояться свадебная церемония. Вопреки всем обычаям в связи с особым положением дел, он находился в доме отца Сандро - синьора Пачетти.
Когда в дверь постучали , Самуэль уже наполовину был одет: черные гетры, замшевые темно-серые брюки, мягкие высокие ботинки серого цвета, белоснежная рубаха. Осталось только повязать шейный платок и надеть серый дублет со стоячим воротом , отороченный вдоль плеч тонкой лентой из соболиного меха, что выгодно подчёркивало прекрасное строение юноши.
— Ну что , Гиппократ, ты готов? — спросил Сандро входя в комнату. — Синьор и синьора Риччи уже здесь.
— Готов, мы можем ехать. — решительно ответил Самуэль.
В этот день от приказал себе делать то, что должен. Запретил себе думать о Лесс. Любые воспоминания о ней, нещадно гасил, как гасят разгорающийся огонь, горстью песка, грозящий вспыхнуть безжалостным пламенем. Он был тверд, стоик и , как ему казалось, выжжен и мертв внутри.
На ходу Самуэль накинул на себя дублет и важной походкой, с высоко поднятой головой сел с Сандро в экипаж, в котором напротив них сидели супруги Риччи. Не обмолвившись ни единым словом, юноша положил ногу на ногу и пустым взглядом уставился в окно. Карета тронулась и перед глазами замелькали дома, всевозможных оттенков желтого , какие-то лавочки, аптека. Он просто старался ни о чем не думать, ни на чем не останавливать свой взгляд, отключить мозг, память и все чувства своего тела. Самуэль непроизвольно повел головой и Джованни поймал его взгляд. Черные глаза отца были широко раскрыты и со смутным подозрением устремлены на сына. Что-то похожее на чувства вины мелькнуло на лице отца и он переодически нервно сглатывал. Затем Самуэль перевел взгляд на мать и увидел щемящую тревогу и сомнение во взгляде, а в руках она теребила носовой платок, который Алессия подарила ей, когда та была на сносях. Ему хотелось засмеяться. Заржать, словно дикий неукротимый жеребец, прям им в лицо. Самуэль не верил своим глазам, но интуиция его никогда не подводила, они действительно не хотят этого, они пожалели о поспешных решениях. Внутри все гремело и сотрясалось от горького беззвучного смеха, сжимая сердце в тиски, вырывая душу, словно раскаленными щипцами. Но юноша молчал, одаривая каждого из них холодным презрительным взглядом, понимая как и они, что договор подписан, не соблюдение которого может привести к кровавым распрям. Что никому не было нужно, тем более с такой влиятельной семьей как Инганнаморте. А значит свадьба состоится несмотря ни на что.
В следующее мгновенье в окно кареты показалась базилика Сан-Лоренцо. Глухие каменные стены цвета слоновой кости, строгие прямые линии, оранжевые купола, маленькие дугообразные окошки. "Лаконичность и невычурность" — услышал Самуэль голос Алессии в своей голове. Именно так бы она описала его , находясь сейчас здесь. Самуэль до боли сжал веки, пытаясь отогнать мысли и этот голос. Глубоко вздохнул, поднялся с места и выходя вместе с Сандро, бросил отцу:
— Мне очень жаль, но теперь ВЫ сами наказали себя. Она никогда вас не простит.
"И меня"— горько подумал Самуэль, но не произнес это в слух.
Самуэль вошел во внутрь. Центральный неф был залит ярким ослепляющим светом. Части витражных стекол, лучами расходились от центра, напоминая распускающийся бутон розы. Серые колонны отливали серебром в раннем утреннем солнце. А пляшущие солнечные лучи играли на бронзовых кафедрах, украшенных искусной резьбой по эскизам талантливых мастеров. В воздухе витал запал ладана и дым благовоний, который , казалось, уносил в небо тайные желания и слезы, мольбы и благодарность. Самуэль вдохнул поглубже, но не остановился. Скамейки уже были переполнены и все устремили свои восхищенные взгляды на него. Юношу это мало интересовало и он спокойной, уверенной поступью подошел к алтарю и заложил руки за спину.
С кафедры епископ Сильвано Коста в нарядном белом облачении объявил собравшимся о бракосочетании троекратным оглашением имен, желающих вступить в брак. И с каждым разом слыша свое имя в сочетании с именем своей невесты, ощущение безвыходности обволакивало его с головой.
Далее последовала небольшая пауза, а за ней послышалась прекрасная музыка, которую распивал хор за узорчатой оградой. Самуэль повернулся в сторону портала и увидел Винченцо Инганнаморте, который гордо вел свою дочь Россарию к алтарю. Взгляд ее был устремлен вниз, и от былой веселости, что Самуэль наблюдал за ней на балах не осталось и следа. Она была смущена, сконфужена и ему показалось, что ее выдают замуж против ее воли.
Девушка была одета в белое атласное платье с квадратным вырезом, окантованной белой лентой из громуара и рукавами, завершающимися кружевными митенками. Под самой грудью тянулся пояс из чистого золота, инструктированный белым жемчугом и алмазами. Прямые черные волосы, лежавшие единым полотном, венчала изысканная жемчужная тика, от которой до самого пола струилась точно дымка , белоснежная вуаль. В руке Россариа гордо несла книгу-молитвенник в серебряной оправе. Синий переплет украшали старательно выведенные золотые буквы. Вокруг нее витала атмосфера молодости, чистоты и невинности. И возможно именно поэтому юная невеста снискала почтение от уважаемых людей города и так притягивала взгляды всех присутствующих.
Осознание происходящего с новой силой накрыло его, подкатило к горлу, и с каждым новым шагом, приближающим к нему невесту, душило так сильно, что он едва ли не начал хрипеть от нехватки воздуха.
Расстояние неумолимо сокращалось, и подойдя уже совсем близко невеста бросила на Самуэля легкий ласковый красноречивый взгляд. И тогда он понял что ошибался. Как же глупо с его стороны. Ведь эта девушка всегда глаз с него не сводила, на каждом балу пыталась оказаться где-то поблизости и украсть у него танец. Именно поэтому Алессия сбежала в палаццо Инганнаморте, когда он разговаривал с ней и с Лео. Кулаки Самуэля невольно сжались, понимая в какой западне он оказался. Но немного порассудив здраво, до его воспаленного мозга дошло, что ведь и Россарию никто ни о чем не спрашивал. Этот брак изначально обречен быть несчастным.
Поравнявшись с Самуэлем, Россариа дала руку жениху, а отец невесты присоединился к своей супруге Паоле Инганнаморте, сидящей на передней скамье.
В церкви наступила тишина, лишь кое-где на скамьях слышались шуршания юбок и тут же затихали.
Епископ подошел к молодым и перед тем как задать несколько формальных вопросов , предписанных церковью, взял их руки в свои широкие теплые ладони.
— Россариа Инганнаморте, является ли ваше желание вступить в законный брак искренним и свободным?— спросил епископ.
Рассария посмотрела на Самуэля, потом на епископа и растерявшись опустила голову вниз.
Откуда-то из отдаленных уголков церкви поползли неразборчивые приглушенные голоса, шепотки и шуршание женских платьев.
— Россариа, является ли ваше желание вступить в законный брак искренним и свободным? — еще раз повторил свой вопрос Сильвано Коста.
— Да. — ответила она очень тихим робким голосом.
— Самуэль ди Джованни де Риччи, является ли важе желание вступить в законный брак искреннем и непринужденным? — спросил епископ.
— Да. — быстро и холодно ответил Самуэль.
Его ответ был такой же фальшивый, как и вся эта глупая церемония. Он повернул голову на переднюю скамью с его стороны чтоб взглянуть в глаза отцу и матери. Отец был тверд и серьезен, но Самуэль слишком хорошо его знал, чтоб не заметить искорки боли в его глазах. Ведь он обещал не принуждать. Ведь обещал. Мать плакала. Аккуратно, пока никто не видел вытирала слезы тем самым платком, который Лесс подарила ей.
— Готовы ли вы хранить верность друг другу в болезни и здравии, в богатстве и в бедности до конца своих дней? — продолжил епископ Сильвано Коста.
— Да. — еле слышно произнесла Россариа.
— Да. — твердо сказал Самуэль и снова перевел взгляд в сторону родителей. Неожиданно он увидел большие глаза, цвета гречишного меда, налитые тупым ужасом отчаяния. Самуэль пошатнулся, как он удара. От этого взгляда Лукреции его пронзила нестерпимая боль и ему начало чудиться, что он слышит хруст своих ломающихся рёбер, готовых пронзить все внутренние органы. Лукреция сидела в черном кружевном платье, в котором была на реквиеме своих родителей и горькие слезы разочарования обжигали ее лицо. Она не могла поверить, что с ее дорогой Лесс сотворили такое. Заключили узницей в своих покоях, ничего об этом не подозревающей. Лукреции совсем не хотелось находиться здесь, хоть она и была в числе приглашенных со своей тетушкой и кардиналом. Но она должна всё видеть и слышать, чтобы потом если подруга спросит о том как это было, она могла рассказать.
— Не связана ли ты, Россариа, обещанием с другим женихом? — спросил епископ.
— Нет, не связана.
— Не связан ли ты, Самуэль, обещанием с другой невестой? — продолжал Сильвано Коста.
— Нет. — еле выдавил из себя юноша.
Епископ, всё так же держа руки молодых в своих ладонях, закрыл глаза и стал просить Святого Духа снизойти на супругов и произнес молитву за их брак. Затем одобрительно посмотрел на Самуэля и мягко улыбнувшись, предоставил ему право произнести клятву.
С минуту поколебавшись, бросив последний виноватый взгляд на Лукрецию и с трудом найдя в себе силы произнести ее, Самуэль повернулся лицом к Россарии и начал:
— Я , Самуэль ди Джованни де Риччи, беру тебя, Россариа Инганнаморте, в законные супруги , чтобы всегда быть вместе, в радости и в горе, в бедности и богатстве, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас.
Последовала короткая пауза, после которой девушка смотря в глаза жениху с трепетом начала произносить свою часть клятвы, в искренности которой не было сомнений.
— Я , Россариа Инганнаморте, беру тебя, Самуэль ди Джованни де Риччи, в законные супруги, чтобы всегда быть вместе, в радости и в горе, в бедности и богатстве, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас.
От каждого слово, произнесенного ею, грудь наливалась свинцовой тяжестью. Сердце бешено колотилось, заглушая своими ударами все посторонние звуки.
Епископ Сильвано Коста взял маленькую изящную ручку невесты и протянул жениху. Тогда Самуэль вынул из нагрудного кармана, заранее освещенное и переданное ему кольцо с крупным изумрудом и двенадцатью алмазами, принадлежащее еще его бабушке Антонелле Маласпино и надел на безымянный палец своей невесте. Россариа в свою очередь надела кольцо на палец Самуэлю. После чего епископ произнес "Отче наш", затем Заступническую молитву и благословил новобрачных.
— Сочитаю вас законным браком! — торжественно обьявил епископ. — Сегодня совершилось величайшее событие в вашей жизни – сегодня вы получили благословение Господа на совместную жизнь. С вашим браком приблизилось Царство Небесное. Ибо, сказано, что Царство Небесное пришло там, где двое – уже не двое, а одно.
Эти простые слова заключали в себе крушение всех надежд Самуэля. И раскалёнными кандалами сковали руки его и ноги. Он не знал что делать, к чему теперь двигаться, что выбрать своим ориентиром. Он был растерян, но понимал , что катастрофа, приближение которой он так остро ощущал в последнее время, подобралась к нему и накрыла всего полностью, словно темным куполом.
А затем зазвонил колокол, возвещавший о начале обетной мессы по случаю венчания Самуэля и Россарии. В то время, пока епископ Сильвано Коста шел к аналою, присутствующие в сопровождении алтарников и чтеца торжественно и нараспев начали читать гимн входа. Епископ сел, а община присутствовавшая на праздничной мессе под руководством чтеца нараспев читала краткую подборку псалмов. Сильвано Коста обратился ко всем собравшимся и обьявил о теме данной мессы. В это время жених и невеста , не обмолвившись ни словом, присели на низенькую скамейку близ алтаря. Россария жадно впитывала каждое слово проповеди о пользе и смысле брака, а Самуэль снова погрузился в свои, далекие отсюда , мысли и смысл сказанного неумолимо ускользал от него. Когда он очнулся, епископ уже давал свое благословение и гости стали выходить из церкви, а Самуэль и Россариа подошли к церковной книге и поставили свои подписи.

Жених и невеста , держась за руки, вышли из церкви. Левой рукой Россариа приподнимала свое платье, невольно демонстрируя прелестные белые туфли, расшитые жемчугом. Они ступали с высоко поднятой головой, что собравшимся сложно было сказать о чем они думают в этот момент. Под пристальными взглядами гостей, в числе которых были представители благороднейших семейств города молодые направились к карете. А затем огромная свадебная процессия потянулась от церкви Сан-Лоренцо до палаццо Инганнаморте, которое теперь принадлежало Самуэлю ди Джованни де Риччи. Торжественное шествие начинала шестерка нарядных лошадей Изабелловой масти, отливающих на солнце розовым цветом. Это были прелестные кобылы из личных конюшней Винченцо Инганнаморте. Кувыркающиеся шуты, жанглеры, карлики наряженные в бархат развлекали улицы города.
В палаццо молодых супругов и многочисленных гостей ждал грандиозный пир. Когда Самуэль и Россариа вошли в торжественную залу, перед ними предстало множество столов, ломящихся от обилия угощений. Были накрыты специальные столы для подружек невесты, незамужних девушек навыдане и старших женщин, в компании Леоноры Риччи. А для мужчин были накрыты отдельные столы в компании Джованни Риччи и Винченцо Инганнаморте.
Самуэль с супругой прошли, за специально им отведенный стол на возвышенности, украшенный цветами. С которого открывался вид на всю торжественную залу и каждый присутствующий мог любоваться ими.
Столы ломились от количества блюд, которые постоянно сменяли друг друга : 65 телят различного приготовления, ягнята, зажаренные в пряных травах, 2000 каплунов, огромное множество гусей, павлинов и домашней птицы, оленина с марципанами, бочки лучшего тосканского вина и другие деликатесы. Гости ели и веселились, танцевали под звуки тамбурина и струнных, развлекались зрелищем танцев, которые исполняли 70 нанятых танцовщиц. В воздухе витал запах жаренного мяса, винных паров и пота. Играла музыка, не в силах которой было заглушить цоканье кубков, веселого смеха и задорных разговоров за некоторыми столами мужчин.
Самуэль сидел спокойно, облокотившись на высокую спинку стула и без всякого интереса наблюдал за весельем людей, которые были ему безразличны. При малейшей попытке поесть , чувство вины сворачивало желудок тугим узлом, вызывая тошноту и он тут же отодвигал тарелку. Как он мог есть, веселиться и наслаждаться собственной свадьбой, когда та, чей нежный взгляд запечатан в его сердце, чьи оленьи глаза всегда перед ним, стоит только открыть глаза ранним утром, ничего не знает обо всём этом. И что же станется с ней когда поймет она, что он ее оставил. Был вынужден оставить даже не попрощавшись, не сказав ни слова.

К их столу снова подошли слуги в нарядных ливреях, забрали практически нетронутые блюда, заменяя их уже другими дымящимися пряными мясными рулетами, пирогами с угрям и фруктами. Не выдержав больше всего этого представления, безудержного веселья толпы, нескончаемых тостов за семейное счастье, Самуэль яростно сорвал с себя салфетку и сжав в кулаке, кинул на стул. Со всей силы стиснув челюсть он вышел из залы. Юноша оказался в длинном, слабо освещенном, коридоре, вымощенном черно-белой плиткой, где через открытые арочные окна, сквозняк играл тяжелыми занавесями. Толстые стены заглушали громкий смех и пение менестрелей. После шумного душного помещения, здесь ему показалось очень тихо, свежо, свободно и даже немного зябко. Он подставил свое разгоряченное лицо пробивающемуся ветру, и ощущая как высыхают мелкие капельки пота у него на лбу и щеках, тело среагировало неожиданным чувством эйфории. Схожие ощущения Самуэль испытывал в объятиях Алессии, наслаждавшись запахом ее волос , щекочущих ему лицо. Он стоял так некоторое время, набирая полные легкие чистого воздуха, пока ветер ласкал его кожу, чтобы хоть как-то успокоить нервы.
Тем временем, когда Россария осталась одна за столом, ошеломленная поведением супруга, Леонора Риччи опустилась на место Самуэля рядом с ней. Смутившись, девушка осторожно посмотрела на нее, на ее точеный профиль, длинные ресницы, прямой нос и слегка вытянутый подбородок. Ее пробрала дрожь от такой близости этой элегантной женщины. Затем Леонора повернулась к невестке и лицо ее расплылось в искренней теплотой улыбке.
— Поздравляю тебя, дочка. — ласково произнесла Леонора. — Вернее будет сказать - вас двоих.
— Благодарю вас. — смущенно улыбнулась девушка.
— Дай Самуэлю немного времени, он привыкнет. Мой сын - хороший юноша, но он еще слишком молод.
Россариа продолжала смотреть на женщину, слова которой, не зная почему, задевали ее. Словно в них был какой-то скрытый смысл, постичь который ей не дано.
— Будучи столько лет в счастливом браке, могу дать тебе маленький совет. — начала Леонора уже заговорщицким тоном. — Если ты не против , конечно.
— Я с удовольствием вас послушаю. — робко согласилась Россариа.
— Никогда не приставай с расспросами к мужчине, если он не в духе. Ведь муж должен привыкнуть к своему новому положению и к супруге тоже. Будь ласковой, уступчивой, но ненавязчивой. Всегда будь готовой разделить с ним ложе, избегай его в эти дни и всегда следи за гигиеной. От женщины всегда должно хорошо пахнуть.
— Спасибо, я всё это учту. — сказала Россариа, чувствуя что заливается краской.
Спустя три четверти часа, Самуэль вернулся за стол, Леонора уже вернулась к женщинам , а Россария, увидев супруга еле заметно улыбнулась. Некоторые столы опустели, но за другими гости всё еще продолжали веселиться, есть и пить. Время было позднее, перевалило за полночь и молодые чувствовали себя уставшими и изможденными. Аккуратно взяв жену за руку, Самуэль сказал:
— Все эти люди будут гулять еще дня три, не меньше. Нам не обязательно всё это время сидеть здесь.
Россариа просто кивнула и встала с ним из-за стола. Затем они направились к выходу и скрылись за широкими парадными дверьми.