Бабья топь
21И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого - зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал.
Бытие, гл.8
Бабья топь
Зевота одолевала Алексея. Ему казалось, что рот его так и останется в своем распахнуто-оскаленном положении, а веки его, склеенные между собой густой, липкой дремотой, никогда уже не разомкнутся вновь и не увидят снова этот зеленый, великолепный мир.
Как заправский грибник, он встал сегодня слишком рано, аж в пять утра, и по утренней, бодрящей не хуже ведерка ледяной воды прохладе отправился в лес. Однако, даже находясь в вертикальном положении и более того - в состоянии движения, он все равно чувствовал подкатывающиеся исподволь волны сонного похмелья, оставшиеся в организме после пьянящего, как легкое вино, крепкого ночного сна.
В последние несколько ночей неизменно повторялся странный сон. В нем Нилова куда-то тянуло или, лучше сказать, засасывало в неведомую, но, судя по ощущениям, очень глубокую, бесконечно глубокую пропасть. Окутанные сумраком каменные стены пролетали мимо него, набирая скорость и постепенно сужаясь под ним. Он с ужасом ожидал скорого удара об эти зубристые покатые створки, когда его хрупкое тельце со страшной силой втиснет в узкую щель между ними, сожмет со всех сторон и, перемалывая кости, превратит в кровоточащий блин. Но сон его все продолжался, и он летел и летел, ежесекундно ожидая конца, но конец все не приходил и только лишь поздний утренний свет выдергивал его на поверхность, разрушал стены пропасти и стирал в памяти страшную безысходность кошмара.
Но это был всего лишь сон, а сейчас... - он вздохнул полной грудью и улыбнулся. Под ногами у него похрустывали ломкие веточки, призывно и как-то совсем не по-утреннему щебетали птицы. Лес, окутанный росистым ветерком, тихо шелестел, переговариваясь едва слышно тысячами шепотков. Лес жил и лес ждал. Все было старое, изношенное и в то же время такое же, как и всегда, только вот приличные грибы почему-то не попадались. Лишь изредка встречались на пути, обкусанные по краям, широкие, как лоскутки красной материи, одинокие сыроежки. Да еще семейства стройных, коричневатых, грустных поганок вертелись хороводами под ногами, от этого становилось скучно и даже немножечко обидно за столь ранний, теперь уже, кажется, вовсе бесполезный подъем.
«Спал бы сейчас, почивал...»
В его ногах появился гул, он стал шарить глазами по окрестностям, подыскивая удобное место для отдыха, но пока ничего не находилось. Лес вокруг него постепенно завоевывало болото, пушистый мох уже начал намокать, заполняясь прозрачной влагой в маленьких озерцах под его ногами, над приземистыми кустиками брусники закружила суетливой взвесью мошкара.
Наконец, увидев поваленное наискось толстое дерево, он присел. Несколько мгновений перед его взором плясали разноцветные круги, но потом все успокоилось - мир снова приобрел свою болотисто-бруснично-мшистую структуру. Он прислушался. Писк мошкары утих и лес словно неожиданно замер. Вокруг него повисла тишина. Нилов прикрыл глаза и привалился спиной к теплому замшелому стволу. Приятная истома сразу растеклась по натруженным ногам.
Что-то шевельнулось внутри него. Он ждал - тихий, недвижимый, не подхлестывая. В глубине вызревало трепетное терпение - затяжной глоток, когда уже заканчиваются силы, но не перестать - невмоготу, лучше оставить все как есть и ждать, и ждать.
Внезапно он ощутил поток - неведомая сила встрепенулась, потекла беспрепятственно сквозь его тело, не оставляя следов своего движения и не замедляя свой неумолимый бег. Ему захотелось потянуться за этой странной силой, пробежать немного вместе с ней в манящую неизвестность. И вскоре он стал понимать ее скорость, его горящие мысли вытягивались, словно щупальца, в унисон общему потоку, и сразу наступал покой сладостного скольжения - он улетал в неведомое, потом все резко заканчивалось, мысли-щупальца переставали успевать за общим течением, рвались, как перетянутые струны, и его снова отбрасывало назад, возвращало к гудящим ногам и неудобной округлости ствола за спиной...
- Тренируемся? - голос Виктора Звягинцева, прогремел громом среди ясного неба.
Как ошпаренный, Алексей подпрыгнул вверх и чуть не соскользнул с покатого ствола прямо на мокрый мох. Он удивленно стал озираться по сторонам.
Виктор Афанасьевич собственной персоной стоял метрах в трех от него и приветливо улыбался. На нем были высокие - до начала ног рыбацкие сапоги, грязно-серая брезентовая накидка и широкополая шляпа, всем своим весом Звягинцев опирался на длинную сучковатую палку, ни корзинки, ни какой-либо другой емкости у него при себе не было.
- Вы по грибы или по ягоды? - как ни в чем не бывало, поинтересовался Виктор.
- По грибы...
- Ну так вы не там ищете, здесь грибов-то сроду не бывало, болото ведь кругом - Бабья топь.
- Странное название, а вы ягоды собираете или?..
- Да вот посмотрел я на вас Алексей Николаевич, на ваши поиски безуспешные и решил наставить вас на путь истинный. Сегодня у вас почти получилось, только вот не расслабляетесь вы до конца, до донышка до самого, не отпускаете себя на волю, вот и рвется ниточка-то...
- Как-то вы странно изъясняетесь сегодня, Виктор Афанасьевич, - подыгрывая собеседнику, произнес Нилов, - прямо как в старину люди разговаривали...
- Нормально изъясняюсь, самое главное, чтобы вам понятно было... - строго перебил его Звягинцев, - не в бирюльки играете, в свое желание ненасытное. Пойдемте лучше прогуляемся немного, а то мошкара... - он легонько хлопнул себя по щеке, - донимает...
- В какую сторону пойдем? - несмело спросил Алексей.
- Да вот хоть туда, - Виктор махнул палкой в глубь болота и не торопясь двинулся в указанном направлении.
- Ну что ж, пошли, - пожал плечами Нилов. - Вам виднее...
- Вы только не отставайте от меня и старайтесь идти по моим следам, знаете ведь, как на болоте ходят.
- Не волнуйтесь, - Алексей сосредоточился на глянцевых сапогах Звягинцева, - с дедом в детстве по болотам хаживал.
Вскоре болото окончательно вступило в свои права. Ноги незваных путников погружались в его мутную жижу, запах сырости щекотал им ноздри, идти стало труднее, теперь приходилось каждый раз тщательно выбирать место для следующего осторожного шага, стараясь по мере возможности, попадать на кочки и редкие островки более или менее твердой почвы.
- Далеко нам еще? - спросил запыхавшийся Нилов, с непривычки путешествовать по болотистой местности ему было нелегко, давал о себе знать прошлый, беспорядочный образ жизни.
- Скоро уже, - ухмыльнулся Виктор, - что, тяжеловато идти? Можем, если хотите, остановиться, передохнуть.
- Да нет, не стоит. А куда мы идем-то?
- Я вам хочу показать одну местную достопримечательность, для вас она может оказаться интересной.
Где-то совсем неподалеку от них пронзительно вскрикнула какая-то птица. Алексей вздрогнул и поежился. Набирающий силу теплый, летний день здесь еще не чувствовался, его солнечные лучи, теряясь в глубоких тенях, не могли прогнать запахи сырости и гниющей древесины. Трясина жила своей, сокрытой от посторонних глаз таинственной жизнью.
Впереди показалось освещенное солнцем небольшое пятно, окаймленное по краям чахлыми березками, с первого взгляда обычная лужайка метров двадцать в поперечнике. Подойдя поближе, Алексей разглядел почти посредине нее маленький островок с одинокой и причудливо изогнутой молодой березкой.
- Ну, вот и пришли, - полуобернувшись в сторону Нилова, сказал Звягинцев, - вот она Бабья топь. И не подумаешь даже, что перед нами трясина, - он мрачно ухмыльнулся. - Говорят, здесь много народу погибло. Причем все знают, что опасно, и все равно лезут. Существует поверье, что кто вон до той, - он махнул рукой в сторону одинокого кривого деревца, замершего в ожидании очередной жертвы, - березки доберется, может любое желание загадать, и оно обязательно исполнится...
- И что, на самом деле пытаются? - не поверил Алексей.
- Да, да... знаете ли, - рассеянно покачал головой, Виктор. - Всегда неудобно, черт, - он переступил с ноги на ногу, занимая более устойчивое положение, - всегда в таких местах не получается спокойно сосредоточиться, как назло... - он вдруг наклонился вперед и привалился плечом к дереву. Верхняя часть его спины расслабилась, голова свесилась на грудь. Над воротником брезентовой накидки теперь торчал лишь закругленный кусок широкополой шляпы.
Удивленный странным поведением своего спутника, Нилов, рассмотрев метрах в двух впереди себя еще один свободный островок, в два прыжка оказался там.
Сбоку Виктор Звягинцев, если бы не его странная поза, вполне мог сойти за мирно спящего человека. Глаза его были закрыты, на кончиках тонких губ играла умиротворенная улыбка. Его безвольные руки расслабленно повисли, и, казалось только мимолетно покачиваются на ветру их полусогнутые кисти.
Летний ветерок постепенно набирал силу. Воздух вокруг Алексея становился более плотным, вскоре он почувствовал странное давление на барабанные перепонки, очень похожее на ощущение при взлете в салоне авиалайнера. Давление неожиданно сменилось сквозняком, будто через его уши прокачивался воздух. Он автоматически зажал рукой нос и с силой выдохнул прямо в приплюснутые пальцами ноздри. Ничего не изменилось - ощущения сквозняка не исчезли. Он удивленно взглянул на Виктора. Звягинцев находился все в той же расслабленной, полуобморочной позе.
- Виктор, Викто-ор! - осторожно позвал Нилов.
Звягинцев не шелохнулся, его губы оставались неподвижными, но Алексей явственно услышал голос:
- Расслабьтесь, Алексей Николаевич, а то, неровен час, не подействует на вас сила-то... - Ошарашенный Нилов продолжал наблюдать за окаменевшим лицом Виктора, его губы до сих пор не шевелились!
На щеках Звягинцева проступила восковая белизна. Голос странного Виктора, прервавшись на мгновение, зазвучал вновь: - Пропускайте ее через себя, не препятствуйте. Знаете, как в студеную воду летним утром...
- У вас губы не шевелятся, - пробормотал Алексей, ему на мгновение показалось, что он тоже смог бы выговорить эти слова так же, как и Виктор, оставив нетронутыми мышцы лица и не разжимая губ.
- Не обращайте внимания на мелочи, - в голосе Виктора Афанасьевича появились нотки раздражения и даже злости, - сосредоточьтесь в себе! И отпустите сознание на свободу - не бойтесь, не улетит.
Алексей, вспомнив свой недавний опыт на поваленном дереве, по примеру Звягинцева поймал плечом ствол и постарался расслабиться. Вскоре ветерок в его голове замедлился и остановился. Его мягко подхватило, куда-то понесло. Ненужное уже вместилище разума, как пустая гильза, упало вниз, но потери не чувствовалось, ему стало хорошо. Солнечный свет, покрывая позолотой молочно-белую ткань пространства, притягивал его к себе, как магнит...
Нилов вдруг почувствовал, что ему хочется открыть глаза, но он не может этого сделать. Окружающий его со всех сторон свет загустел и стал нестерпимо ярок...
- Пора!
Время остановилось. Через мгновение Алексей снова ощутил себя в своем прежнем теле. Он осторожно открыл глаза. На этот раз его веки свободно распахнулись. Перед ним снова зазеленел лес, и защебетали птицы.
- Пора! - Звягинцев дернул Нилова за рукав. - Пошли!
- Куда?
- Вперед! Не отставай, утонешь...
Виктор, нетерпеливо махнув рукой, двинулся в сторону трясины. Алексей, стараясь попадать непослушными ногами точно в продавленные во мху следы, последовал за ним. Это плохо получалось, его шатало, нижние конечности скользили, как на шарнирах. Ступни онемели и потеряли чувствительность. Ему показалось, что ниже его колен ноги просто исчезли, и он удивленно взглянул вниз. Однако все было нормально. Сапоги под ним продолжали двигаться, эти движения складывались в шаги, и - о чудо! - он вполне поспевал за Виктором Звягинцевым. Меж тем, неожиданно заметив, что лес вокруг них кончился, он передернул плечами, ему стало не по себе, холодок страха коснулся его затылка, ибо шли они прямо через страшную Бабью топь!
- Эй, здесь трясина...
- Трясина у тебя в голове! - в голосе Звягинцева теперь зазвучала ничем не прикрытая злость. - Остановишься хоть на мгновение - умрешь! Ты сам этого добивался, - он глухо засмеялся. Его смех напомнил Нилову сытое карканье вороны, сверх меры наклевавшейся тухлятины.
- Почему мы не тонем?
- Послушай, - Виктор нервно дернул головой, - свалился ты на мою голову, мне и так уже грехов хватает и без твоей неуклюжей персоны. Поэтому просто шагай за мной и заткнись!
- Почему ты мне грубишь?
Виктор молча продолжал идти вперед. До искривленного деревца осталось совсем немного. С трудом, сдерживая раздражение, Алексей решил больше не задавать вопросов. В чем-то Звягинцев несомненно прав. Нилов вторгался на неизведанную доселе, чужую территорию и должен был подчиняться уже существующим на ней правилам и законам, и должен был при этом во всем слушаться своего спутника или - если уж решил не соблюдать правил - просто сдаться и отойти в сторону. Но сейчас пути назад у него уже не было, за его спиной и под его ногами ДЕЙСТВИТЕЛЬНО находилась самая что ни на есть настоящая Бабья топь, и она - он в этом уже не сомневался - жаждала его смерти...
Когда до деревца осталось всего несколько шагов, Алексей Нилов оступился.
Трясина отреагировала мгновенно. Левую ногу Нилова, накрепко схваченную невидимыми тисками, властно потянуло вниз.
- Эй, я оступился! - закричал он, размахивая руками и теряя равновесие.
Виктор, словно не услышав его возгласа, продолжал идти вперед.
- Эй! Остановись, ты! Черт! Спина Звягинцева продолжала удаляться.
- Меня засосет!
Невидимая сила снова дернула вниз, и Алексей по самые плечи погрузился в коричневую, булькающую жижу.
- Виктор! Вик... - он закашлялся.
Его сковал ужас, слетающие с его языка звуки стали теряться в общем гуле охватившего мозг страха.
- Виктор! - вновь со всей силой своих легких заорал Алексей. Он вдруг неотвратимо осознал, что сейчас, всего через несколько мгновений, он погибнет, и помощи уже не будет. Звягинцев намеренно не слышал его, продолжая удаляться и исчезать в тумане, как призрак. Он бросил его на произвол судьбы!
Неожиданно его осенило: «Березка! Где березка? Островок? Мы же почти дошли... Откуда туман?»
«Звягинцев! Виктор!» - мысленно закричал он, почувствовав подбородком прикосновение холодных щупалец трясины.
«Все, труп... Ничего не поделаешь. Глупо...»
Никаких воспоминаний о прошлой жизни перед его внутренним взором не проносилось. Только слово «конец» пульсировало, источая безнадежность, в клетках его воспаленного мозга.
«Как холодно...»
Безразличная к его стенаниям жижа вскоре поглотила дыхание, юркими змейками заползла в уши. Оранжевые круги заслонили свет летнего дня.
«Туман... Где туман?»
Он потерял сознание.
«У каждого - свое время... Какое время?..»
Сон был долгим. Его бросало то в жар, то в холод - из одной крайности в другую.
Но, как и все в мире, даже самый долгий сон заканчивался. Ледяной холод вскоре сменился прохладой, жар превратился в тепло.
«Пора возвращаться. Откуда возвращаться?..»
Наконец, все сравнялось, пришло в норму - жара окончательно помирилась с холодом. Он почувствовал свет и открыл глаза.
Каменистая равнина простиралась до самого горизонта. Над равниной голубело небо. Настоящее, человеческое небо. Легкие тени причудливых облаков заслоняли солнце. Но оно тоже было, такое же вечное, как и небо.
Он улыбнулся.
Он был жив.
Колющая боль в спине помешала ему дальше наблюдать умиротворение.
Алексей пошевелился и, постанывая от ломоты в суставах, поднялся на ноги. Никакой одежды на нем не было. Его обнаженная кожа тут же прямо у него на глазах покрылась пупырышками и сразу стало холодно.
До своего чудесного пробуждения он лежал на дне небольшой впадины в устье высохшего ручья, опираясь спиной прямо в мелкую речную гальку. Теперь он со всей полнотой ощутил, насколько неудобным оказалось это каменистое ложе.
Он посмотрел на свои руки. Они были абсолютно чистыми и почти не дрожали.
«Почему они должны дрожать? Где я?..»
Если бы не пережитый им совсем недавно ни с чем не сравнимый ужас Бабьей топи, он бы снова почувствовал страх. Абсолютно голый, посредине безлюдной, усеянной одними камнями, равнины, ничем не защищенный от стихии, он должен был испытывать хотя бы волнение. Но он ничего подобного не ощущал, как будто знал наперед, что все самое страшное осталось позади.
Повнимательнее осмотревшись, он заметил слева от себя теряющиеся в туманной дымке очертания гор. Поразмыслив некоторое время - почему-то решив, что эти горы, не что иное, как своеобразный ориентир, дарованный ему самой судьбой, - он двинулся в их сторону.