Twenty One Letters To Niall ↦ niall horan [rus]

Всё началось медленно, с беспокойства. 

Сначала это было на интервью; желание встать и уйти, раздражение, ощущение того, что ему неудобно в собственной шкуре. Но затем это стало происходить везде. С друзьями, на сцене, в постели, когда он был один ночью. Он не мог спать, чувствовал себя чужим, куда бы ни пошёл. 

Поэтому он снова и снова читал письма, тихо среди ночи, щурясь в темноте. Может быть, сейчас он был слишком далеко. Может быть, он уже должен остановиться, потому что это девушка, с которой он никогда раньше не встречался, девушка, которая была юной и одинокой. Она была за много миль и, возможно, он уже потерял её, так и не узнав. Может быть, это было глупо.

Но он... он не мог остановиться. Он должен был читать, говорил он себе, ложась спать, иначе он сойдёт с ума. Он думал, что теперь зашёл слишком далеко, когда он погружался в слова, впитывал их, хватаясь за каждую частицу этой девушки.

Дорогой Найл,

Я не писала тебе почти три месяца. Прости за это. Знаю, ты не читаешь письма, но всё же я вроде чувствую, словно предала тебя в той или иной степени. Поэтому я здесь. Я действительно не знаю, с чего начать, как дать тебе понять, насколько ухудшилась моя жизнь с тех пор, когда я писала тебе в последний раз. 

— Нет, — тихо сказал он. Всё не могло стать ещё хуже, как же так? Безусловно, в этом мире не было ничего, что могло бы сделать эту девушку ещё более разбитой.

Думаю, начну с этого; сейчас я пишу это письмо на обложке моего учебника по математике, сидя посреди школьного поля. Идёт четвёртый урок; очевидно, что я не на математике... где должна быть. Я не на математике, потому что они там. Я не на математике, потому что больше меня, блять, не волнует эта глупая тригонометрия. Ты меня слышишь? Не волнует, блять.

Может быть, позже, позже, когда прозвенит звонок с урока, и я мрачная поеду домой в полуосвещённом автобусе, из школы позвонят домой и на меня опять накричат. Потому что, конечно, это будет моя вина, конечно, поскольку я связалась с неправильной компанией. Очевидно, причина, почему я не на математике или химии, не из-за того, что я предпочла бы быть с этими людьми на улице, а из-за тех людей внутри, именно из-за них я здесь. 

Я не... я не могу...

Слова оборвались, некогда элегантный почерк сейчас был дрожащим и размытым. Пятна чернил на разлинованной бумаге отдались эхом боли. Найл сделал глубокий вдох. 

Я начну снова. Три месяца назад я писала тебе о том, что Элис – одна из немногих настоящих подруг, которых я когда-либо имела – вела себя странно. Помнишь? 

Ну, оказывается Элис уезжает. Уезжала. Уже уехала, из-за чего мне кажется – это последний гвоздь, забитый в гроб моей жизни. Она переехала в Ньюкасл, Найл. За сотни миль. То есть мы переписываемся, и отправляем мейлы, и созваниваемся, но я не видела её уже два с половиной месяца. Она не здесь, её нет на уроках, она не заставляет меня смеяться, и не показывает мне её глупые совместные фото с кошкой. Её нет здесь, чтобы защитить меня, её здесь нет, а я всё ещё тут, ты слышишь? Ты слышишь, Найл? Потому что я снова одна и действительно должна была это знать.

Фрэн и её компания оставили меня в покое, когда я была с Элис – особенно после того, как она ударила её в лицо – но не теперь. Теперь я одна и всё хуже, чем когда-либо. И ты всегда видишь эти плакаты и объявления о запугивании, наставляющие, что ты должен рассказать кому-то, но они никогда не упоминают, что с вами будет, если вы всё-таки так поступите. У школ нет никакой политики о том, как остановить всё это. Они просто думают, что если сделать выговор обеим сторонам, то всё закончится, но это продолжается. 

Но признать издевательства – это как признать поражение. Обращаться за помощью – это слабость. 

— Это не так, — прошептал Найл. — Ты самый сильный человек, которого я когда-либо знал.

Я давно поняла, что просьбы о помощи нигде в жизни не найдут отклика. Людей просто это не заботит. И, думаю, это всегда было моей проблемой. Я всегда ожидала, что люди будут заботиться, выслушают меня и действительно поймут, какой мир свалился мне на плечи. 

Их не заботит, даже если ты удивительный. Им всё равно и теперь я думаю, что мне тоже пора прекращать обо всех заботится. (Может быть, так будет проще преодолеть эту сильную боль. Всё остальное, что я пробовала, потерпело неудачу). Забота только двигает тебя дальше. Блейк заботился обо мне... я заботилась о нём, а теперь он мёртв.

Я собираюсь рассказать тебе о нём теперь, ладно? Я никому не рассказывала о нём, правда, ни моим психотерапевтам, ни Элис, ни Джейд или кому-то ещё. 

Это повергало в шок, её степень доверия к нему. Она потеряла всё и всё же у неё по-прежнему была эта слепая вера, эта безоговорочная любовь, которую Найл никогда не понимал, пока не нашёл девушку, раболепно относящуюся к нему. Как можно было полюбить человека, которого никогда не встречал? 

Он подумал, что понял это сейчас.

Блейк ничего не исправил, ты должен это знать. Он не заполнил нишу, образовавшуюся после ухода моих родителей, он не избавился от этого. Но в то же время, он заставил меня поверить, что в этом мире было нечто большее. И хотя мне было ещё грустно, и ночью я лежала в постели с открытыми глазами, забывая как дышать, но чувствуя, что эти дни он делает чуточку счастливее. С ним я улыбнулась.

Это было спустя полтора месяца после смерти моей сестры, тихой ночью, в ожидании, когда Блейк поцелует меня впервые. В моей комнате – мы смотрели Шрека. Неделю спустя я узнала, что у него последняя стадия опухоли головного мозга, которая в конечном итоге лишила его жизни. 

Наверно, я узнала об этом самым ужасным способом. В то время я была так зла, так зла на него, что он ничего мне не рассказал. Теперь, думаю, я понимаю, почему – он пытался защитить меня. 

Мы хотели встретиться за пределами Королевского Госпиталя, поехать на автобусе до города, чтобы посмотреть фильм. Или что-то вроде того. Он стоял в холле больнице, улыбался мне, когда я шла ему навстречу. Это была усталая, сонная улыбка, до этого он говорил, что с трудом засыпает дома, поэтому так часто устаёт. Я вспоминаю его – прямо сейчас, в моей голове. Не думаю, что смогу забыть улыбку Блейка.

Я подошла к нему и сразу поняла, что что-то не так. Это было видно по его глазам. У него всегда был такой настойчивый взгляд, а теперь в нём было колебание. Словно он не мог ни на чём сосредоточиться. Я позвала его по имени, пытаясь привлечь внимание. 

А затем он упал на пол и начал биться в конвульсиях. 

Я никогда ни у кого не видела таких припадков раньше – Элиза избежала этого симптома – и это была одна из самых страшных вещей, которые я когда-либо видела. Я была поражена этим ужасным, ослепительным страхом при мысли, что я снова кого-то потеряю, когда медсёстры кинулись к нам – я была свидетелем подобной сцены бесчисленное количество раз прежде. То, что его собирались забрать от меня, и это моя ошибка.

Они забрали его, когда он остановился, подняв вверх на кушетку. Он очнулся и я помню выражение его лица, когда он встретился со мной взглядом. Опустошение. Он не помнил, что произошло, но знал.

Я не знала... не понимала. Я спрашивала одну из медсестёр: «Что с ним случилось? Что случилось?», снова и снова: «Пожалуйста, вы должны сказать мне».

Она посмотрела на меня: «О, милая», - сказала она. «Мне очень жаль». 

И тогда я поняла. Я снова кого-то теряла. И так каждый раз.

Не знаю, что буду делать, если потеряю тебя.

С любовью,

Чарли ♥

— Но я всё ещё здесь, — яростно сказал Найл, сжимая руками тонкую бумагу. Отчаяние сквозило в его голосе, горькие слёзы скопились в уголках глаз. — Я всё ещё здесь. Почему ты не можешь об этом знать? 

Но тебя не было тогда, прошептал голос в тени. Ни тогда, когда она нуждалась в тебе.