*4
Засыпать было тяжело, даже учитывая тот факт, что подготовленный напиток должен был способствовать погружению в царство Морфея. Мы с Настей заранее обговорили позу, в которой было максимально некомфортно лежать, что уж говорить о спокойном засыпании, да даже думать о чем-то отвлеченном было сложно. Неприятно вывернутые суставы постоянно гудели, в желании расправиться, несколько раз выполнить свою работу, чтобы разогнать кровь. Но я удерживал себя в этом положении. Со стороны могло показаться, что я изображаю падающего из самолета человека, другим же мог причудиться один распространенный в узких кругах запрещенный крест, но я не видел с ним сходства.
На кухне, как всегда, гудел холодильник, напоминая шум электрического трансформатора, одиноко стоящего в поле. Этот звук был еле уловим человеческим ухом, но явно им воспринимался, создавая необычное ощущение легкой опасности, невесть откуда появившейся. Ветер все еще настырно залетал в открытое окно, трепля занавеску, от чего она постоянно стучала удерживающими ее кольцами о металлическую гардину.
Я был спокоен, желудок впервые за долгое время оказался забит до отвала, а на душе было сравнительно легко, благодаря визиту Андрея. Мне уже стало казаться, что еще пара-тройка таких дней и я полноценно смогу сказать, что встал на путь исправления, но тяга к неизведанному и достаточно простому способу излечиться тянула гораздо сильнее.
Человек не привык ожидать исполнения мечты, отдаленной настолько, что сложно представить себе настолько продолжительный пеший маршрут. Гораздо больше радости приносит мгновенное достижение счастья, ведь нет совершенно никакого пути, который сулит трудности, испытания и лишения. Считай, что тебе принесли все на блюдечке с ярко красной каёмочкой, сунули в руки, и вот он чудесный приток серотонина. Но никто никогда не говорит о его продолжительности, как специально не позволяя широкому зрителю осознать суть происходящего обмана. Рыночная экономика, что с нее взять. С одной стороны, все сделано для простого обывателя, но количество обмана и лишний телодвижений в сторону увеличения достатка, ставит под вопрос такой метод удовлетворения человеческих потребностей.
Стоит ли говорить, что удовлетворение, пришедшее спустя продолжительный промежуток времени имеет куда большую ценность, созданную, непосредственно, самим процессом достижения? Не хочу выглядеть, как учитель философии жизни, потому что не могу назвать себя таковым, да и современные реалии отталкивают меня не назад, а вниз, посредством ускорения свободного падения.
Сон пришел тогда, когда я совершенно его не ждал. Странно утверждать такое, ведь все это время я только и думал о том, что же произойдет в ближайшем будущем. Мысли были наполнены красочными видами внутреннего мира, который, как мне казалось, должен был быть образом летнего соснового бора. Сотни деревьев создают сплошную стену своими стволами так, что ощущение глубины пространства теряется где-то спустя десять метров. Травы практически нет, все завалено пожелтевшей хвоей, больше напоминающей абстрактный плед, найденный на барахолке захолустного города, где часто "окают" в речи и часто используют непонятные для других регионов слова. Лучи солнца слабо пробиваются через колоссальные кроны, падая маленькими пятнами света. Эти столбики заметны в воздухе, когда через них пролетают редкие насекомые или пыль, одновременно с падающими иголками.
Мое детство прошло примерно в таких местах, я специально убегал в бор, в место домашних дел, но не чтобы отлынивать от работы, а просто посидеть на любимой опушке, подсвеченной большой космической лампочкой.
Ощущения, возникающие в подобных местах сложно сравнить с чем-то еще. Лично для меня ничего не приносило такого внутреннего спокойствия и удовлетворения, кроме как расслабиться под старой сосной на заранее принесенном раскладном стульчике.
Хотя, если уж раскрывать все карты, то есть один момент, который практически полностью соответствует моим предпочтениям во внутреннем мире. Я чувствовал его не так давно, примерно год назад, если я еще не полностью запутался в датах и днях недели. Такое бывает, когда слишком продолжительное время живешь, не обращая внимания даже на время, что уж говорить о численных значениях на таблице календаря; никаких планов, никаких мечтаний, только пустое существование в прокрастинации высшего уровня.
Моя любовь, мой воздух, моя родная кровь всегда находилась рядом, и я терял ощущение проходящего времени. Многие читали любовные романы, где идеализируются отношения, как предмет самого высокого чувства на земле, и они правы. Не смогу вспомнить времени, когда бы был более окрылен и удовлетворен собственной жизнью. Не у каждого такие моменты вообще существуют, это нужно понимать, и я осознавал, что попал в тот процент счастливчиков, кто смог достичь настоящей любви. Не хочу браться за объяснения химии, происходящей в двух организмах одновременно, но хочу уточнить только один маленький нюанс: Бегбедер был прав, ставя рамки жизни для неодушевлённого чувства. Трудно это осознавать, ведь я никогда не верил в столь громкие высказывания писателей, ведь они всегда подбирают самые трепетные и громкие слова, дабы усилить эффект, создаваемый при прочтении рукописи. Бегбедер умудрился меня рассмешить, а после и уничтожить одним и тем же словом, словно ракетой с красивой надписью: "За нашу Родину". Хотя, вероятно, сравнение не самое лицеприятное и верное, но для меня оно максимально точно отражает суть происходящего вкупе с всемогущественной силой слова.
Любовь топчет сердца керзовыми сапогами с такой силой, словно знает, что они восстановятся, восстанут из мертвых снова, чтобы снова оказаться размазанными по асфальту с не самыми приятными подробностями. В каждой квартире есть место, об которое разбились кулаки, в каждой кровати есть особо холодное место с памятью о тепле, ведь когда оно уходит, остается только иней и колючий шелк.
Я любил, любил по настоящему, без фальши и улыбок через силу, тонул в человеке настолько глубоко, что забывал, где нахожусь. Стоит ли говорить, что судьба распорядилась иначе? Думаю, не стоит, каждый для себя понимает, что рок всегда найдет возможность подсыпать керосина в огонь и устроить эмоциональный фейерверк внутри любого, даже самого крепкого сознания. Если вы не испытывали всепоглощающего чувства собственного уничтожения, будто внутри разорвались, как минимум, пара водородных бомб, то еще успеете ощутить весь спектр эмоций от раскаленного металла, разлетающегося в разные стороны на чудовищной скорости.
Я понял, что уже не сплю, мое тело лежало на чем-то твердом и неровном, под поясницей появился неудобный провал, а правое плечо находилось значительно выше левого. Немного поерзав, удалось установить, что это был песок, но не тот, что встречается на пляже, чистый и приятный на вид. Этот скорее походил на тот, что лежит на проселочных дорогах, лежащих через лес, на нем валялось много самого разнообразного мусора, от веток, до мелких камней. Побаиваясь открывать глаза сразу, я решил уловить всю доступную информацию всеми органами чувств. Страх постепенно развивался, когда кожа ощутила приятную прохладу, приносимую ветром откуда-то справа. Не могу сказать, что было жарко, скорее умеренно тепло, как в начале мая, когда приближающееся лето не обещает быть достаточно теплым.
Поле - подумал было я, но после раздался грохот разрушения чего-то большого и тяжелого. Воображение за секунду нарисовало уничтожение массивного деревянного строения, по типу остатков бывшего дома или среднеразмерного сарая. В голове это выглядело внушительно: прогнившие опорные балки, наконец, решили отступить в борьбе с природными явлениями и временем, нарушив свою целостность в самых уязвленных местах. Вся полуразрушенная махина, с чудовищным скрипом, начала свое движение к земле. Со стороны это выглядело, как в замедленной съемке. И вот, грохот, знаменующий о встрече конструкции с землей.
Открываю глаза и вижу потолок неба, серая, облупившаяся штукатурка облаков, размазанных по всему доступному пространстве. Стояла не простая пасмурная погода, которую все прекрасно видели поздней осенью. Здесь витал какой-то особый, тяжелый, густой сплин, пахнущий остывшим кофе на столе перед холодным незанавешенным окном в деревянной раме с отваливающейся краской. Такое время всегда казалось мне достаточно поэтичным для одинокого нахождения на кухне с бутылкой дешевого ликера, грязным стаканом и еле слышным где-то в стороне радио, выдающего очередную гнусно-зауныаную песню о самом важном.
Честно, я ожидал гораздо более страшного, более непредсказуемого, что обескуражило бы даже в том случае, если бы я уже заранее знал все от и до. Я был уверен в своей бесконечной тоске, был уверен, что в мои вены сердце проталкивает не кровь, а настоящую сжиженную до состояния желе грусть. Сложно сказать, что страшнее: буря или нагнетающая спокойная серость, уничтожающая синапсы одним только присутствием.
Подняться оказалось достаточно проблематично, большинство мышц отдавалось резкой болью, как только я их напрягал. Складывалось ощущение, что мне довелось усердно пропотеть в спортзале перед тем, как попасть сюда. Никогда не любил заниматься подобным. Зачем мучить свое тело только ради того, чтобы выглядеть немного привлекательнее, чем обычные люди? Это не дает каких-то особых бонусов в общении с людьми, не дает возможности хоть немного заработать, если ты только начинаешь развивать свое тело. Мучения ради мучений, вот, что я думаю, смотря, как в моем дворе выполняют упражнения подтянутые парни.
Голова, наконец, оторвалась от земли, шейные позвонки благодарно хрустнули и поддались, освобождая голову от неподвижности. Я сразу заметил выпирающий живот, которого никогда не было. Мне всегда завидовали друзья, когда я часто злоупотреблял сладким и не набирал даже половины от килограмма. Такая вот генетическая предрасположенность к худобе досталась от матери, чему я был безмерно рад, учитывая мой образ жизни с редкими перекусами невесть чем и частые нападения голода по ночам.
Изучив холодными ладонями свое новое приобретение, я уверенно сел, морщась от боли, как молодой китаец с картинки в интернете. Сознание решило не выдавать мне обувь, но наградило совершенно невзрачными черными штанами с мелким вышитым белыми нитками узором, складывающимся в нечто то ли кельтское, то ли славянское. Нужно посмотреть со стороны, чтобы точно это определить, но я сразу отметнул эту неудачную идею в угоду новой попытке исследовать моё новое место обитания. Слева, чуть поотдаль, виднелся силуэт города, он был мне не знаком, хоть и напоминал каждый второй провинциальный городишко, таким, обычно, дают весьма экстравагантные имена, по типу: Рай, Верхние воды или нечто подобное. Теплых эмоций от этого осознания не возникло, я не был фанатом путешествий или хотя бы созерцанием чего либо нового. Оно бы все равно, со временем, смазалось в одной общей палитре спустя пару-тройку лет, превратившись в бесформенное памятное пятно где-то на краю моего Я, прикреплённое к стенке длинной металлической булавкой из запахов и тактильных ощущений. Эта картина точно бы была намертво прибита болью в спине от долгого лежания на неровной твердой поверхности.
Тряся суставами на обессилевших ногах получилось полноценно встать на ноги, не забыв, при этом, внимательно осмотреть почву под ними на предмет острых и выпирающих предметов, я ведь теперь сверхчувствительный босоногий организм, опасающийся любого камушка. Хорошо, хоть никто не просыпал здесь детали мелкого конструктора, - подумал я и выгнул спину назад, пока не начал терять равновесие.
Пустырь – первое, что пришло в голову, как только картина мира стала чуть более четкой. Темная, безжизненная земля, отдавшая все свои жизненные силы в пустоту такого же мертвого неба. Такое бывает на полях сражений, после десятка-другого скинутых бомб. Не хватало только заметных кратеров и оставленных безжизненных тел, когда-то так борющихся за жизнь и свои ценности. В одну сторону, до самого горизонта, не было совершенно ничего, кроме бесконечного неба, медленно сливающегося с изогнутой плоскостью земли, от чего складывалось ощущение, что я смотрю на сплошную бетонную стену, добротно облитую водой.
Теперь я понял, что представляет из себя моя тоска. Она не похожа на разбросанную по квартире грязную одежду, не похожа на недопитую бутылку бурбона, даже немного не походит на то грязное безобразие за окном осенью. Здесь была настоящая концентрация грусти, густой сироп из печали, вперемешку с холодной кровью, которая нехотя проползала по моим жилам. По спине пробежали мурашки от созерцания подобной картины. На душе стало примерно так же, как и перед глазами, разве что с неба не начали капать ледяные капли, как это бывает в фильмах о людях с горькой судьбой. Я ненавидел такие картины. В мир весь построен на ненависти и боли, к чему еще усиливать неприятный эффект подобными работами? Может быть, создавая подобное, у творца внутри расходятся тучи, начинает проглядываться трава, да и мир перестает выглядеть, как дно у пригоревшей сковороды. Но я в это не углублялся.
С противоположной стороны все было несколько интереснее. На фоне без эмоционального полотна, где-то в километре, виднелись очертания полуразвалившихся зданий, мертвые деревья и очень высокая постройка, не похожая ни на что. Готов спорить, что видел уже нечто подобное на просторах Интернета, но это было нечто мимолетное, не зацепившее сознание, как дуновение ветра на пробежке. Вот только мозг запоминает абсолютно все, это его маленькое проклятие – мучиться от фантомов прошлого, которые ты не можешь из него выудить, потому что они засели слишком глубоко, притерлись к соседним и не собирались сдвигаться с места.
Я прищурил глаза, но это не дало весомого результата. Пространство словно отдалялось от меня, как только на него воздействовало усиленное внимание, словно приходилось смотреть на предметы неправильно настроенным телескопом.
Маленький городок впечатлял своей разрухой. Здесь не осталось совершенно ничего, что не подверглось бы старению или частичному уничтожению. Складывалось только одно впечатление – здесь прошла война. Но не такая, что сносит все на своем пути, оставляя за собой только груды искалеченных тел и мелкую каменную крошку от зданий. Здесь было нечто большее, более опасное, если смотреть со стороны влияния на окружающее пространство и тех, кто его населяет. Умереть от чужой руки не так страшно, как сойти с ума и этого не осознать. Лучше стереть свое сознание с лица земли, дернуть за ниточку, выключающую свет, а не чувствовать, что твоя лампочка медленно оплавляется от слишком высокой температуры нити накала. Больно свыкнуться с таким развитием событий и отпустить руль своего плота, несущегося к водовороту, стягивающего все и вся в свою холодную, безмерную пустоту.
Улицы походили на места, что я часто посещал в детстве, когда удавалась возможность выйти за пределы своего двора, изучить параллельные дороги, новые закоулки, завести знакомства. Все прелести детства парня, не утруждающегося в подготовке к следующему учебному году.
Окна в побитых зданиях с обвалившимся покрытием, устремили свои черные взгляды прямиком на меня, маленького босого муравья, зашедшего не в свой район. Чем дальше я углублялся в эти бесконечные переулки, тем больше становилось не по себе. Знаете это гнетущее чувство неопределенности в ожидании чего-то совершенно нового, как покидание родного дома, с знанием о том, что в него уже никогда не вернешься? Вот здесь было то же самое, усиленное в несколько раз. Единственное, что изменилось – дом, которого не было за спиной, даже не было понимания, куда бежать в случае опасности.
Прямая улица, по которой я шел последние полчаса, привела меня к перекрестку без асфальтового покрытия, его аккуратно сняли, практически до самой земли, оставив несколько неказистых кучек камней, служивших основанием для дороги. Сверху висел светофор, его держали три стальных троса, спущенных с крыш соседних зданий. Приблизившись, я понял, что этот маленький отголосок цивилизации, несмотря на разбитые линзы, облезлый корпус с множеством сколов, все еще работал. Верхнее деление с постоянной периодичностью моргало тусклым красным светом.
Каждый закоулок не вызывал совершенно никаких положительных эмоций, кругом – смерть, разруха, уныние и редкая зеленая трава, пробивающаяся даже сквозь асфальт, разбавляя своим цветом белизну разметочных линий. Со временем паранойя нарастила свой шаг, уверенно открыла дверь в мое сознание и начала двигаться по нарастающей. Слепые глаза домов стали казаться черными глазницами, устремленными в само сознание, словно ожидая малейшего скачка невнимательности, чтобы наброситься на меня своими кривыми стеклянными зубами.
На очередном перекрестке я набрел на очередной дом, походивший на те, что стоят вдоль всего Невского. Его цвет было сложно определить, но смею предположить, что фасад был синим или зеленым, со временем превратившись в грязно-желтый, с грубыми вкраплениями коричневой грязи. Рамы без стекол, угрожающе нависали своими деревянными крестами, как надгробия на пустом кладбище, посылая ощущение холода в самую душу.
Двойная деревянная дверь была распахнута, одна из створок висела только на нижней петле, от чего складывалось впечатление, что невидимый дух дома, грациозным движением угловатой руки, приглашает меня пройти внутрь. Эта неочевидная деталь создавала ощущение непреодолимой таинственности, желание заглянуть внутрь. Но в то же время, я был уверен, что мое собственное подсознание не согласится просто так выдавать что-то из ряда вон даже мне самому, своему носителю.
Хотя, здесь сложно судить, кто и кем владеет.
Все выглядело заброшенным, как и снаружи - разруха, облазящие стены, размазанная по ним грязь, полный набор реквизита для фильма-антиутопии. Единственной заметной деталью, выбивающейся из общей картины, являлось полное отсутствие мусора на полу. Кто-то заблаговременно, а может это просто постоянное явление, скрупулезно подмел растрескавшуюся плитку, не оставив сора даже в трещинах побитого временем материала.
Холл уходил далеко вперед, а отсутствие искусственного освещения скрывало сокрытое в глубине темноты. На стенах висели покосившиеся картины, покрытые сантиметровым слоем пыли, до которого было боязно дотрагиваться, чтобы после не отмывать руки. Сразу справа от меня стоял некий барон в золотой рамке. Он надменным видом смотрел с высоты своего исполинского роста, от чего смотрелся монументальным, как бронзовый памятник, с накинутой шубой с выразительным черным воротником из целой лисицы. В его взгляде было что-то знакомое, знакомое настолько, что мне даже привиделись моменты проявления подобного у себя.
Далее следовали небывалые дворцы, с сотнями окон, натыканными так, что сложно было представить внутреннюю планировку такого помещения. Вероятно, именно так должно выглядеть внутреннее строение настоящего мечтателя - невообразимый замок, неукладывающийся в голове, но для владельца являющийся его привычным местом обитания. Во снах мы блуждаем по подобным местам, именно поэтому локации могут сменяться совершенно неожиданно - мы просто переходим из комнаты в комнату. Заблудиться невозможно, ровно, как и выбраться наружу, душа обязана вечно искать выход из невообразимого замка, сосланного ей самой. Звучит, как очень грустная сказка, согласен.
В дальнем конце здания раздался еле заметный шум, словно кто-то неаккуратно наступил на незамеченную пластиковую бутылку, коих на полу было предостаточно. Я не придал этому особого значения, списав все на разыгравшуюся фантазию, активированную на полную вычислительную мощность во время рассматривания изображений на стенах. Но после пришлось всерьез сосредоточиться на слухе, поскольку шум повторился, изменив, разве что, свою природу. Теперь кто-то или что-то задело кусок деревянной стены, который с неприятным скрипом сдвинулся на пару сантиметров.
Внутри помимо меня определенно кто-то был. Не нужно обладать феноменальными дедуктивными способностями, чтобы прийти к этому.
Я немного сгорбился, чтобы казаться немного меньше и иметь возможность слиться с темнотой возле любой из стен. Другим вариантом было нырнуть в первую попавшуюся дверь, но отсутствие в голове планировки здания, немного отодвигали такой план в сторону, помечая его литерой «Б» толстым красным маркером.
Страх подходил медленно, как густая жидкость, неохотно переливающаяся из одного сосуда в другой, но я всеми силами старался ее задержать, сохраняя, тем самым, остатки здравого ума. Черт знает, что может произойти с тобой в глубине собственного же подсознания. Я не боялся погибнуть, стереть себя самого, чтобы не осталось даже напоминания о моем существовании, такие мысли периодически появлялись в голове, но никогда не доходили до исполнительных органов. Но оставалась четкая уверенность в том, что шаг назад я бы не сделал. Больше пугали внутренние демоны, которых я подкармливал самыми разнообразными способами на протяжении всей жизни без опаски когда-то с ними встретиться наяву. Будут ли они мне рады или постараются разорвать на куски, стараясь причинить как можно больше боли? Будут презирать или бесконечно мучать рассказами, связанными с моим прошлым? Это как встретиться с повзрослевшим ребенком, которого ты оставил на произвол судьбы где-то за Полярным кругом, ежедневно спонсируя его отвратительной выпивкой и дешевыми сигаретами.
Я не знал, в какую сторону следует смотреть, количество проходов сильно превышало возможности моего зрения, поэтому пришлось прижаться к одной из стен и, время от времени, оборачиваться.
Едва различимые шаги медленно приближались, до меня долетали звуки волочимых ботинок, видимо тот, кого я все еще не обнаружил, сильно устал, или же был ранен. Последняя мысль только усилила мой страх перед населяющей этот мир живностью. Если здесь будут твари, что появлялись во снах, когда я еще был ребенком, то сложно будет отделаться, не лишившись пары конечностей.
В дальнем конце помещения, через просвет двери, в которую попадал свет, прошла тень. По первому впечатлению, это был человек невысокого роста, слегка сгорбленный и неторопливый. Через пару секунд эта же тень появилась в следующем проеме.
- Кто здесь? – стараясь сделать голос как можно ниже, спросил я.
Шаги прекратились, раздался характерный резкий удар от остановленной в полете ноги, которую вернули обратно на землю. Больше ничего не шевелилось, только ветер покачивал входную дверь, но она, к моему удивлению, только немного шуршала своими рыжими петлями.
- Кто здесь? – более уверенно повторил я.
Фигура медленно выглянула из-за дверного проема. Старческие морщины покрывали лицо полностью, неаккуратно стриженная седая борода растрепалась, небольшая лысина блестела от пота. Впалые серые глаза смотрели прямо на меня, но складывалось впечатление, что они не видят. Старик щурился, стараясь разглядеть хоть что-то, скрытое в свете.
- Неужели ты, - он прокашлялся, и его зрачки начали суматошно искать что-то, - появился здесь? Уже никто не верил, что ты появишься.
Я хотел было сделать шаг назад, но шершавая поверхность с картиной в толстой рамке не позволила это сделать, пришлось медленно отползать в сторону. Со стороны старика не был никаких подозрительных действий, но его загадочность, заключенная в потрепанном черном балахоне, все же не позволяла расслабиться.
- Кто вы? – тихо спросил я, не отводя глаз от трясущихся рук, словно ожидая, что они выхватят оружие из-под грязной тряпки.
Кажется, он был глуховат, поскольку даже не обратил внимания на мои слова.
- Мой отец был бы очень рад встретиться с тобой, - продолжал старик, - он всю жизнь посвятил служению тебе. Каждый в этом городе ждал явления, но практически все уже перестали чего-то ждать.
- Ждали? Меня? – мне не очень понравилось, что меня сравнивали с мессией, или Творцом, не зависимо от того, какая религия была принята в этих краях.
Собеседник уперся в меня непонимающим взглядом и долго рассматривал, стараясь поймать на лжи.
- Вы сейчас не шутите?
Я отрицательно помотал головой и прекратил свои попытки увеличить расстояние между нами. Что-то в его старческом, слегка хриплом голосе, дало понять – опасности здесь нет, есть только угасающее тепло и глубокая грусть, пожирающая его изнутри.
- Что ж, - старик тяжело выдохнул и сдержал порыв кашля. – Если вы не против, то я найду место, где можно присесть, - он обвел взглядом комнату, - ноги уже не те, долго стоять сродни беготне с утра до вечера. За молодостью не угонишься.
*
Мы долго шли по коридорам, практически кромешная тьма не позволяла совершить ни малейшей оплошности – кучи мусора под ногами могли легко зацепиться за ногу, повалив меня вниз, в свои колючие объятия. Пахло сыростью, плесенью и старым деревянным домом, эти запахи смешивались, переплетались друг с другом в разных пропорциях так, что каждый отдельный метр пути мог запоминаться по-своему.
Старик, хоть и ковылял совершенно не торопясь, но двигался крайне уверенно. По всей видимости, долгие годы пребывания в доме позволили ему выучить все пути наизусть. Он не коснулся ни одной торчащей вверх, как щетина, щепки, не сбил ни одной пустой банки, он буквально проплывал среди груд мусора, как молодой дельфин в своей родной стихии.
Я не поспевал за его неторопливым шагом, то и дело притормаживая, чтобы переступить обвалившуюся балку или свернутую на угол картину с уничтоженным на ней изображением. Глаза понемногу адаптировались к темноте, и я начал различать силуэты предметов, сваленных на всем протяжении нашего пути. По началу, это был самый обыкновенный шлак, ничто, образованное течением времени в беспризорном строении. После же стали появляться слишком нетипичные для подобного места предметы. Это были остатки сломанных игрушек, сдутые шарики и сточенные донельзя цветные карандаши, поблекшие от времени. Я не придавал этому значения, предполагая, что здесь попросту могли жить дети, которые просто оставляли свои игрушки здесь, как только те теряли свой товарный вид или выходили из строя.
Еще пара метров и я заметил разбросанные по полу промокшие, с растёкшимися чернилами тетрадные листы, когда-то они были исписаны неровным почерком, тот, кто их использовал, явно пренебрег школьным наставлениям и, как специально, уводил строчки до самого конца листа, не обращая внимания на яркую красную линию полей.
- Что это? – хриплым от молчания голосом спросил я и замедлил шаг.
Старик обернулся.
- Здесь лежит все то, что память со временем отвергает, - он кашлянул, - забытые вещи медленно разлагаются, чтобы предаться забвению и навсегда исчезнуть из этого мира.
- Разве за ними не должны прийти владельцы? Все, рано или поздно, вспоминают о своих потерях.
Старик широко улыбнулся и поднял одну бровь, его глаза сверкнули в темноте.
- Впервые за много лет один такой появился.
Я почувствовал, как мои брови поднимаются от удивления, старик кивнул и взглядом указал на один из листков, лежащий прямо у моих ног. Поднять его оказалось достаточно проблематично, влажная бумага так и норовила разорваться на части, оставив на моих пальцах лишь свою маленькую часть. Я расправил грязное полотно на ладони и всмотрелся в закорючки, которые еще не успели расплыться от влаги. Освещение, как бы очевидно не было, оказалось не очень пригодным для чтения, но я смог разобрать строчки:
Стигматы зарастают огрубевшей кожей,
и люди навстречу с холодными лицами,
она не хотела на всех быть похожей,
а после по сердцу калеными спицами.
- Это же мое стихотворение! – я совершенно забыл, что много лет назад пытался удариться в поэзию, но после сильно в ней разочаровался по давно утерянным причинам. Забыл, как страшный сон, стер ластиком с точно такого же листа и отбросил в сторону.
Мой проводник кивнул и продолжил свой путь через завалы из моих потерянных воспоминаний.
Вскоре мы начали приближаться к свету, дверной проем казался крохотным, как спичечный коробок, но с каждым шагом превращался в мощный прожектор, ослепляющий глаза.
Откуда столь яркий свет? Подумал я, вспоминая погоду снаружи, но сразу же перестал развивать эту мысль, поскольку заметил очень знакомую вещицу, лежащую на полу. Это была деревянная рамка с разбитым в ней стеклом, свет из дверного проема отражался от осколков в разные стороны, лучики били так интенсивно, что создавали целые светящиеся иглы, пробивающиеся через поднятую в воздух пыль.
Я притормозил, сел на корточки, услышав неприятный звук хруста коленей, больше похожий на щелчок переламываемого стеклянного осколка, и протянул руку к находке. Удачно не порезавшись, я отбросил кусочки солнца в сторону и обнаружил черный листок, который так усердно старался забыть, удалить со своего жесткого диска.
Пальцы аккуратно сжали уголок черной бумаги и приподняли его. Звездное небо, крохотные белые звездочки, складывающиеся в знакомые созвездия. Вот Большая медведица, за ней Малая, Дракон, Кассиопея и так далее. Я знал практически все названия наизусть, поскольку очень часто поднимал глаза на черное матовое небо, оно казалось таким бесконечным, безумно плотным, словно кто-то пролил целую бочку машинного масла, а через эту непроглядную черноту проглядывали микроскопические алмазы бесконечно огромных пылающих гигантов. Я надолго задержал взгляд на маленьком круге звездной карты, а после опустил глаза вниз и не смог сдержать слезы.
«Под этим небом зажглась наша маленькая звезда».
Старик не заметил моей остановки или же наоборот позволил мне остаться одному, собирать крупицы давно утерянных воспоминаний. Но зачем? Большинство из них связаны именно с НЕЙ, с той, кто дал мне все, чего я желал, а после отобрал, отрубил, как лесоруб срубает сучки с поваленного дерева. Я не хотел обращаться к прошлому, которое встречает меня холодной сталью ножей, осколками битого стекла и безграничным холодом космоса.
Я аккуратно сложил листок несколько раз, сунул его в карман и продолжил двигаться к свету, в котором уже успел скрыться мой проводник. Мои ноги уже неаккуратно ударялись о груды осколков моей прошлой жизни, поднимая в воздух марки с удаленными со всех носителей фотографиями, на которых улыбалась счастливая парочка.
Наконец, свет поглотил и меня, нос почувствовал запах свободы, пространство вокруг не ощущалось таким разбитым и унылым, как у фасада дома.
Площадь, на которую мы вышли, имела менее удручающий вид, по окружности стояли целые фонари, в которых были целые лампочки, здания вокруг стояли так плотно, что я не заметил возможности пройти через них, чтобы увидеть остальную часть города. Фасады пестрили разными, медленно бледнеющими от времени цветами. Если бы меня спросили, что больше всего мне напоминает этот вид, я бы уверенно ответил – Санкт-Петербург. Единственным отличием была брусчатка, занимающая большую часть пространства, она была такой, словно не менялась со времен основания города. Первопроходцы выложили ее, скрупулезно подбирая булыжники друг к другу, после чего сотни лошадей, людей и повозок утрамбовали эту площадь до состояния, которое я вижу сейчас.
Только вот я не заметил самого главного, самого заметного на площади. Так сильно сосредоточившись на рассмотрении того, что находилось под ногами и по сторонам, я забыл поднять глаза вверх, что оказалось самой большой ошибкой. Чуть правее входа выделялось одно здание, оно большим черным пятном кричало, отталкивая от себя цветастые фасады соседей, от чего они казались более тусклыми и обшарпанными погодными условиями. Вверх уходили две колоссальные квадратные башни, шпили одной стремились воткнуться в серое небо, пронзить его, чтобы разорвать невыносимо тоскливую пелену и дать возможность солнцу дотянуться до земли. Другая башня только опасливо направляла деревянные строительные леса вверх, стараясь дотянуться до сестры, но ей не хватало порядка десяти метров, от чего она напоминала обвалившуюся часть песочного замка, обрушенного ветром.
Я не мог оторвать взгляд, не позволял себе отвести его в сторону, пока не рассмотрю все это великолепие целиком. Каменные горгульи, которые заняли еще не все предоставленные им карнизы, грозно смотрели вниз, расправляя свои шершавые крылья, их когти накрепко вцепились в храм настолько, что, казалось, проткнули собой стены. Грудные клетки созданий приподняты и полны жизни, гнева и оглушительного рева, который еще не вырвался из зубастых каменных пастей, но я уверен, что по ночам они пугают местных жителей своими жуткими голосами.
Вытянутые стекла с острыми верхними краями, переливались разноцветным стеклом, цвета складывались в изображения ангелов, крестов и еще невесть чего, я не мог разглядеть самые высокие этажи.
Старик заметил мой ступор и ошарашенный взгляд, бегающий из стороны в сторону, от лесов, до витражей, обратно и до массивных дубовых дверей входа.
- Он начал строиться, когда я был еще ребенком, - тихо начал он, чтобы не развеять чары, которым я поддался, - много людей отдало свое здоровье на его возведение.
- И он все еще не завершен, - заключил я.
- Верно, - он кивнул и поднял взгляд на кончики черных шпилей, - однажды на наш город пришел чудовищно сильный ливень, продолжающийся несколько месяцев. Молнии то и дело били в самую высокую точку собора, пока не уничтожили ее наполовину. Сталь не смогла сопротивляться силе природы. Вода, свободно поднимающаяся на улицах до уровня пояса, сильно ослабила фундамент, после чего было принято решение остановить стройку, поскольку ее возобновление грозит полным уничтожением северной стороны собора.
- Что же мешало укрепить почву?
- Понимаешь, - выдохнул старик, - собор с самого начала строился, как символ. Символ тотального изменения жизни, изменения пространства, которое сдвинулось с мертвой точки, - он провел рукой по бороде и поднял взгляд вверх. – Этот мир был совершенно другим.
Я понял, что на моем лице появилось выражение непонимания, поскольку мой собеседник одним взглядом понял, что нужно подробнее раскрыть свой рассказ.
- Снаружи произошло нечто, что принесло на наши земли процветание. Урожаи каждый год приносили неплохие плоды, солнце грело всегда, а когда скрывалось за горизонтом, оставляло за собой невероятной красоты малиновое свечение, от которого попросту не хотелось отрываться. Но грозы, чудовищные ветра разрушили практически все возведенные за предыдущие годы, - старик сокрушенно вдохнул. – Не уверен, что есть вероятность возвращения к прежней жизни.
Я молчал, слов не появлялось в голове, пока я не вспомнил слова старика, сказанные при встрече. Они сами наложились на остатки воспоминаний в коридоре, и только тогда картина начла проявляться, как тайное послание, оставленное лимонным соком под зажженной спичкой.
- Мои переживания остановили стройку, - заключил я с громким выдохом.
- О, не стоит так говорить, - старик поднял руку, дернул бородой вверх и шагнул ко мне, его легкая рука мягко коснулась моего плеча. – Все, что здесь происходит, каждая росинка, каждое облако, дуновение ветра, подчиняется вам, потому что это и есть вы.
- Значит, я несу ответственность за каждого жителя, - важно ответил я.
- Вы добры, - кивнул старик, - вот только не слышите главного. Каждая травинка в этом мире – есть вы, как можно нести ответственность за то, над чем не может быть такого контроля, учитывая количество внутренних противоречий и переживаний в столь еще юном возрасте?
Мой взгляд поднялся на недостроенную башню собора. Темный, практически черный камень впитывал весь свет, попадающий на него, от чего часть объема стены попросту терялась, складывалось ощущение, что она из картона. Вид этого монструозного здания вызывал во мне неприятный холод, от которого кололо в груди. Это чувство было очень знакомым, настолько понятным и привычным, что мне казалось – я прожил с ним большую часть жизни, хоть и прекрасно понимал, что это далеко не так.
Перенос моего сознания сюда будто перерубил некоторые канаты, связывающие мое Я с реальностью, но я не мог понять, сколько всего осталось где-то там, за границей пространства.
Это чувство явно осталось снаружи, в моем худом теле, которое лежало на холодном полу с риском простудиться.
- То, что вы чувствуете, - тихо разорвал тишину старик, - остатки пережитых эмоций.
- Но я не могу вспомнить ни их первопричину, ни то, как они протекали на самом деле. Это словно… словно пробник того, что можно ощутить, если согласиться со всеми лицензионными соглашениями.
- Это просто объясняется, - старик кашлянул и вытер сухие губы тыльной стороной ладони, - многие объекты здесь – и есть эти эмоции.
- Я не могу их вспомнить только потому, что мозг попросту не воспринимает всю информацию в должной мере, - сказал я, удивившись собственным словам настолько, что прикрыл рот рукой.
Старик засмеялся и снова ударил меня по плечу.
Ноги сами повели меня к дверям храма, их черные металлические ручки, успевшие покрыться ржавчиной, тянули меня к себе, словно за накинутое лассо, конец которого медленно наматывался на большую деревянную катушку где-то в глубине здания. Эта сила была настолько велика, что не было возможности даже сопротивляться, словно она тянула не мое тело, а ухватилась за саму волю, подчинив ее себе. Ниточки натягивались извне, но я чувствовал, что делаю все сам, просто не имею к этому совершенно никакого желания.
Ладонь коснулась гладкого дерева, неприятный холод пробежал по всему телу настолько быстро, что оно даже не успело подать реакцию в виде мурашек или резких содроганий. Это чувство было сравнимо с неожиданно наступившей глубокой осенью, когда небо сливается с асфальтом, перетягивая весь его цвет в себя, деревья практически не заметны на фоне туч, а дождь вот-вот грозится обрушиться с новой силой, а ведь он шел еще только утром. Такие дни всегда сбивали меня с колеи, к которой я привыкал за нескончаемые летние ночи, поэтому всегда впадал в свою особую меланхолию, которая терзала сознание сильнее доброй сотни голодных кошек.
Осень внутри разрасталась, она переливалась из темной двери прямо в мое сердце, заполняя его утерянной тоской. Вскоре, мороз где-то в глубине заставил тело содрогнуться, несколько мышц сократились так сильно, что вызвали острые приступы боли.
В ушах загудело, словно бронепоезд проходил за моей спиной. Я обернулся, старик стоял на том месте, где я его оставил и улыбался едва заметной улыбкой. Он ничего не слышал и не чувствовал, понял я, шум был только в моей голове. Это гудел храм, он содрогался каждым своим кирпичом, каждым разноцветным стеклом в витражах. Здание, построенное на моих собственных переживаниях, наконец, встретилось с творцом, оно было построено для этого, чтобы я всегда мог пережить свои чувства заново. Так выглядел мой шрам изнутри, колоссально тяжелое здание из черного камня, выстроенное в самом центре города.