Часть 32
Его мысли вернулись к заключенному. Этот Том Шербурн был для него настоящей загадкой. Твердый орешек, ничего не скажешь! И никак не понять, что скрывалось за его гладкой и прочной скорлупой без единого пятнышка, указывавшего на слабое место. Как же этот чертов Спрэгг жаждал его крови! Пока Вернону удавалось держать его подальше, но скоро он уже не сможет помешать ему приехать и допросить Шербурна. А в Албани или Перте кто знает, как все обернется для Тома. Тем более что Шербурн вел себя так, будто сам себе враг.
Но Вернону все же удалось помешать Спрэггу допросить Изабель.
— Вам известно, что мы не можем заставить жену свидетельствовать против мужа, а если на нее надавить, она может вообще замолчать и не проронить ни слова. Вы этого хотите? — спросил он сержанта. — Оставьте ее мне.
Господи, ну что за напасть! Он рассчитывал на спокойную жизнь в тихом городе, а теперь приходится разбираться с таким запутанным делом! От него требовалось провести беспристрастное и основательное расследование и своевременно передать дело в Албани.
Вернон с силой швырнул ракушку в море, и она скрылась в волнах, заглушивших всплеск.
Сержант Спрэгг, еще не пришедший в себя после утомительной дороги из Албани, стряхнул с рукава пушинку и медленно повернулся к разложенным на столе бумагам.
— Томас Эдвард Шербурн. Дата рождения: 28 сентября 1893 года.
Том промолчал. В лесу пронзительно стрекотали цикады, будто их пение было голосом самой жары.
— Да ты настоящий герой! Награжден «Военным крестом». Я читал твое дело: в одиночку захватил пулеметное гнездо немцев, вынес под огнем снайпера четырех раненых и все такое. — Спрэгг выдержал паузу. — Наверняка в свое время убил кучу людей.
Том по-прежнему хранил молчание.
— Я сказал, — Спрэгг навис над столом, — что ты наверняка в свое время убил кучу людей.
Дыхание Тома оставалось ровным. Он смотрел прямо перед собой, и на его лице не дрогнул ни один мускул.
Спрэгг стукнул кулаком по столу:
— Когда я задаю вопрос, ты должен отвечать! Это понятно?
— Когда я услышу вопрос, я на него отвечу, — спокойно произнес Том.
— Зачем ты убил Фрэнка Ронфельдта? Это вопрос.
— Я не убивал его.
— Потому что он был немцем? Судя по всему, он так и не избавился от акцента.
— У него не было никакого акцента, когда я его увидел. Он был мертв.
— Тебе уже приходилось убивать много его соплеменников, так что одним больше или меньше — разницы нет, верно?
Том глубоко вздохнул и скрестил руки на груди.
— Это тоже вопрос, Шербурн.
— К чему все это? Я уже говорил, что виновен в том, что оставил Люси и что, когда ялик прибило к берегу, этот человек был уже мертв. Я похоронил его и признаю свою вину. Что еще нужно?
— Ах, какие мы смелые и правдивые и как сладко поем, лишь бы только не отправиться на виселицу! — издевательски произнес Спрэгг. — Но со мной этот номер не пройдет! И отвертеться от убийства тебе не удастся!
Спокойствие Тома выводило сержанта из себя.
— Мне доводилось сталкиваться с такими, как ты. Ох уж эти «герои» войны! Они возвращались и думали, что их будут носить на руках до конца жизни. И смотрели на тех, кто не служил, как на людей второго сорта! Но война кончилась! И видит Бог, сколько подобных «героев» съехали с катушек! Но выжить на войне и жить в цивилизованном обществе — это разные вещи! И тебе это с рук не сойдет!
— К войне это не имеет никакого отношения.
— Кто-то должен стоять на страже справедливости, и я обещаю, что добьюсь ее!
— Подумайте сами, сержант! Какой в этом смысл? Я же мог все отрицать! Я мог заявить, что Фрэнка Ронфельдта вообще не было на ялике, и что тогда? Вы бы в жизни о нем не узнали! Я сказал правду потому, что его жена должна знать, что случилось, и потому, что он заслуживал достойного погребения.
— А может, ты сказал не все потому, что хотел успокоить свою совесть и отделаться легким наказанием.
— Я спрашиваю: какой в этом смысл?
Сержант смерил его холодным взглядом.
— Тут говорится, что при захвате пулеметного гнезда ты убил семь человек. На такое способен только человек, склонный к насилию. Или жестокий убийца. Твой героизм может обернуться виселицей, — сказал Спрэгг, собирая бумаги. — Трудно быть героем, болтаясь в петле.
Закрыв папку, он позвал Гарри Гарстоуна и велел отвести заключенного в камеру.
Глава 31
После инцидента в галантерейном магазине Ханна старалась не выходить из дома, а Грейс окончательно замкнулась в себе, и все попытки матери вывести ее из оцепенения оканчивались неудачей.
— Я хочу домой. Я хочу к маме, — постоянно повторяла она жалобным голосом.
— Грейс, родная, твоя мама — это я. Я понимаю, что ты совсем запуталась. — Ханна нежно провела пальцем по ее подбородку. — И я очень тебя люблю с самого первого дня, как только ты появилась на свет. И все время ждала, когда ты вернешься. Придет день, и ты обязательно во всем разберешься. Обещаю.
— Я хочу к папе! — обреченно сказала девочка, отворачиваясь.
— Папа не может с нами быть, но он очень тебя любил. Очень-очень! — Перед глазами Ханны всплыла картина, с каким трепетом Фрэнк держал на руках малышку. Девочка смотрела на Ханну с непониманием, иногда со злостью, но в конце концов на ее лице появлялось выражение безысходности.
На следующей неделе Гвен возвращалась домой от портнихи и — в который уже раз! — прокручивала в голове душераздирающую сцену, разыгравшуюся в магазине. Она очень переживала за племянницу: видеть, как она страдает, было просто невыносимо! И стоять в стороне и молча наблюдать за происходящим Гвен больше не могла.
Дойдя до конца парка, где начинались кусты, она заметила женщину, которая сидела на скамейке, устремив в пустоту невидящий взгляд. Сначала Гвен обратила внимание на красивый цвет ее зеленого платья и только потом сообразила, что это была не кто иная, как Изабель Шербурн. Она невольно ускорила шаг, но ее страхи быть узнанной оказались напрасными: Изабель была так погружена в себя, что не замечала ничего вокруг. В следующие два дня эта картина повторилась: Изабель сидела на прежнем месте с тем же отсутствующим видом.
Вполне возможно, решение созрело у Гвен еще до того, как Грейс вырвала все страницы из книги сказок. Ханна отругала ее, а потом в слезах стала собирать разбросанные страницы первой и единственной книги, купленной Фрэнком для дочери, — сказки братьев Гримм на немецком с изумительными акварельными иллюстрациями.
— Что ты сделала с книгой папы? Милая, разве так можно?
Девочка отреагировала тем, что забилась под кровать и свернулась там калачиком, чтобы никто не мог ее оттуда вытащить.
— У нас так мало вещей, оставшихся после Фрэнка... — снова всхлипнула Ханна, глядя на разорванные страницы в руках.
— Я знаю, Ханни, знаю. А вот Грейс нет! Она же не специально! — Гвен положила руку сестре на плечо. — Вот что, пойди-ка приляг, а мы с Грейс прогуляемся.
— Она должна привыкать к дому.
— Мы проведаем папу. Он будет рад, да и ей свежий воздух не повредит.
— Лучше не стоит. Я не хочу...
— Ну же, Ханна! Тебе надо отдохнуть!
— Хорошо, — вздохнула она. — Но только туда и обратно.
Как только они оказались на улице, Гвен вручила племяннице леденец на палочке.
— Ты же хочешь конфетку, верно, Люси?
— Да, — ответила девочка и удивленно склонила голову набок, услышав, как к ней обратились.
— А теперь будь хорошей девочкой, и мы навестим дедушку.
При упоминании человека с большими лошадьми и большими деревьями малышка оживилась. Она послушно шла, облизывая леденец. Гвен обратила внимание, что, хотя племянница и не улыбалась, она уже перестала капризничать и упираться.
Вообще-то идти через парк никакой необходимости не было — путь до особняка Септимуса через кладбище и методистскую церковь был намного короче.
— Ты не устала, Люси? Может, немного передохнем? Путь до дедушки неблизкий, а ты еще такая крохотуля...
Девочка молча продолжала шагать, сосредоточенно проверяя пальчиками липкость леденца, сжимая его, как щипчиками. Краем глаза Гвен заметила на скамейке одинокую фигуру Изабель.
— А теперь пробегись немного вперед вон до той скамейки, а я пойду следом.
Малышка не побежала, а просто ускорила шаг, волоча по земле тряпичную куклу. Гвен же шла сзади и наблюдала.
Изабель не верила своим глазам.
— Люси?! Радость ты моя ненаглядная! — воскликнула она и заключила девочку в объятия, даже не подумав, как она могла здесь оказаться.
— Мама! — закричала малышка и крепко в нее вцепилась.
Изабель обернулась и увидела невдалеке Гвен, которая кивнула, будто говоря, что не против.
Чем руководствовалась эта женщина, Изабель было не важно. Она залилась слезами, прижимая девочку к себе, и потом чуть отстранилась, чтобы получше ее разглядеть. А вдруг, несмотря ни на что, они с Люси снова окажутся вместе! При этой мысли ее окатила волна радостного предчувствия.
— Как же ты похудела, малышка! Совсем кожа да кости! Нужно вести себя хорошо и есть! Ради мамы! — Теперь она видела в дочери и другие перемены: волосы расчесаны на пробор с другой стороны, платье — из тонкого муслина с цветочным рисунком, пряжки на новеньких туфельках украшены бабочками.
На душе у Гвен отпустило: оказавшись с матерью, которую она любит, ее племянница почувствовала себя в безопасности и преобразилась на глазах. Дав им время побыть вместе, Гвен наконец решилась подойти.
— Думаю, нам уже пора. Я не была уверена, что застану вас здесь.
— Но... я не понимаю...
— Все это очень тяжело. Для всех нас. — Она покачала головой и вздохнула: — Моя сестра — очень хорошая женщина. Правда! И на ее долю выпало столько переживаний! — Гвен кивнула на девочку: — Я постараюсь привести ее еще. Обещать наверняка я, конечно, не могу. Наберитесь терпения. Наберитесь терпения, и кто знает... — Она не закончила фразы. — Но пожалуйста, никому не говорите. Ханна этого не поймет и никогда меня не простит... Пойдем, Люси, — позвала она и протянула к ней руки.
Малышка вжалась в Изабель:
— Нет, мама! Не уходи!
— Все хорошо, любовь моя. Давай пожалеем мамочку и не будем ее огорчать? Сейчас тебе надо пойти с этой тетей, но скоро мы снова обязательно увидимся. Обещаю!
Ребенок по-прежнему не отпускал Изабель.
— Если ты пообещаешь себя хорошо вести, мы сможем снова сюда прийти, — улыбнулась Гвен, тихонько забирая ребенка.
Изабель с трудом сдерживалась, чтобы намертво не вцепиться в девочку, но здравый смысл все-таки взял верх. Нет! Эта женщина обещала ей снова привести малышку, надо только проявить терпение. А там... кто знает, как все еще может обернуться?
Гвен не сразу удалось успокоить племянницу. Она ее обнимала, несла на руках и всячески пыталась отвлечь разными загадками и детскими стишками. Она и сама толком не знала, как будет выполнять данное обещание, но видеть страдания малютки, оторванной от матери, было выше ее сил. Ханна всегда отличалась определенным своенравием, и Гвен боялась, что оно мешает сестре смотреть на вещи объективно. Теперь было важно сохранить встречу в тайне от Ханны. По крайней мере сделать для этого все возможное. Дождавшись, когда Грейс успокоится, Гвен спросила:
— А ты знаешь, что такое секрет, малышка?
— Знаю, — неохотно призналась та.
— Хорошо! Тогда мы сыграем в одну игру и сохраним все в секрете. Договорились?
Девочка непонимающе уставилась на нее снизу вверх.
— Ты же любишь маму Изабель?
— Да.
— И я знаю, что ты хочешь снова ее увидеть. Но Ханна может огорчиться, потому что ей очень грустно, и мы не станем рассказывать об этом никому-никому. Ни ей, ни дедушке. Договорились?
Лицо малышки окаменело.
— Это будет только наш с тобой секрет, и если кто-нибудь спросит, что ты сегодня делала, ты скажешь, что просто ходила к дедушке. И никому не будешь рассказывать, что видела маму. Ты меня поняла, милая?
Девочка вытянула губки и серьезно кивнула, хотя в глазах по-прежнему было непонимание.
— Она очень умный ребенок. Она знает, что Изабель Шербурн жива — мы видели ее в галантерейном магазине Мушмора. — Ханна снова сидела в кабинете доктора Самптона, правда, на этот раз она пришла к нему без дочери.
— Говорю вам как профессионал: единственным лекарством для вашей дочери является время и отсутствие контактов с миссис Шербурн.
— Я тут подумала... а что, если попросить ее рассказать мне... о той, другой жизни? На острове. Вдруг поможет?
Доктор выпустил из трубки клуб дыма.
— Я вам приведу для наглядности пример. Представьте, что я вырезал у вас аппендикс, и вы вряд ли захотите, чтобы я каждые пять минут вскрывал зашитый шов, чтобы посмотреть, как идет заживление. Я понимаю, вам сейчас нелегко, но поверьте — в данном случае чем меньше воспоминаний, тем для девочки лучше. Время сделает свое дело и залечит все раны.
Однако на практике Ханна не наблюдала никаких перемен к лучшему. Малышка с непонятной одержимостью стала следить за тем, чтобы игрушки были расставлены в определенном порядке, а кровать застелена аккуратно. Она наказывала котенка за то, что тот опрокидывал дом для кукол, и практически все время молчала, чтобы никоим образом не выказать хоть какую-то привязанность к самозваной матери.
Но Ханна не теряла надежды. Она рассказывала дочери разные истории: о лесах и людях, которые в них работали; о школе в Перте и чем она там занималась; о Фрэнке и его жизни в Калгурли. Она продолжала петь дочери короткие песенки на немецком, хотя девочка и не обращала на них внимания. Единственной реакцией дочери на происходящее были рисунки. Она рисовала всегда одно и то же. Мама, папа и Лулу на маяке, луч которого шел через весь лист, разгоняя обволакивавшую все вокруг тьму.