Часть 33
Из кухни Ханна наблюдала за Грейс, которая играла с прищепками на полу в гостиной. В последние дни малышка вела себя особенно беспокойно и успокаивалась, только когда уходила к Септимусу, и мать сейчас радовалась тому, что она наконец-то тихо играет. Ханна подошла поближе к двери, чтобы лучше слышать разговоры дочери с прищепками.
— Люси, съешь ириску, — сказала прищепка.
— Ням-ням, — ответила другая, делая вид, что подхватила конфету из руки девочки.
— А у меня есть секрет, — сказала первая прищепка. — Пойдем с тетушкой Гвен, когда Ханна уснет.
Ханна, похолодев, затаила дыхание.
Грейс достала из кармана передника лимон и обернула его платком.
— Спокойной ночи, Ханна, — произнесла тетушка Гвен. — А теперь мы пойдем навестить маму в парке.
— Чмок-чмок, — поцеловались две другие прищепки, прижимаясь друг к другу.
— Моя любимая Люси. Пойдем, моя радость. Пора возвращаться на Янус. — И две прищепки дружно потопали по ковру.
Свист вскипевшего чайника заставил девочку вздрогнуть от неожиданности, и она, обернувшись, увидела в дверях Ханну. Малышка бросила прищепки и ударила себя по руке:
— Плохая Люси!
Ужас, который охватил Ханну во время этого представления, сменился отчаянием. Так вот, значит, как она выглядела в глазах дочери — не любящей матерью, а настоящим тираном. Пытаясь сохранить самообладание, Ханна лихорадочно думала, как лучше поступить.
Трясущимися руками она приготовила какао и принесла в гостиную.
— Милая, в какую интересную игру ты играла, — сказала она, пытаясь подавить дрожь в голосе.
Девочка не шевелилась, молча застыв с чашкой в руке.
— А у тебя есть секреты, Грейс?
Она медленно кивнула.
— Наверняка очень интересные секреты.
Маленький подбородок снова качнулся вверх-вниз, а в глазах читалась неуверенность, по каким правилам играть дальше.
— Давай с тобой поиграем?
Не зная, как реагировать, девочка начала выписывать на полу дугу носком туфельки.
— Давай сыграем с тобой в игру, где я попытаюсь угадать твой секрет. Он все равно останется секретом, потому что ты мне ничего не сказала. А если я угадаю, ты получишь в награду леденец на палочке. — Ханна неловко улыбнулась, а малышка совсем растерялась. — Мне кажется... ты ходила навещать ту леди с Януса. Я угадала?
Девочка начала кивать, но тут же остановилась.
— Мы ходили к дяде в большой дом. У него было розовое лицо.
— Я не буду на тебя сердиться, милая. Иногда так приятно встретить знакомых, правда? А эта женщина крепко тебя обнимала?
— Да, — медленно подтвердила девочка, пытаясь сообразить, было ли это тоже секретом или уже нет.
Когда час спустя Ханна снимала с веревки высохшее белье, она все еще никак не могла успокоиться. Как могла ее собственная сестра так поступить? Перед глазами возникли лица всех, кто тогда был в магазине Мушмора, и ей показалось, что все они, включая Гвен, смеялись за ее спиной. Оставив юбку висеть на одной прищепке, она бросилась в дом и ворвалась в комнату Гвен.
— Как тебе не стыдно?!
— Ты о чем? — спросила Гвен.
— Как будто ты не знаешь!
— Да что случилось, Ханна?
— Мне известно, что ты сделала! Я знаю, куда ты водила Грейс!
Увидев на глазах сестры слезы, Ханна растерялась.
— Мне ее так жалко, Ханна.
— Что?!
— Она такая несчастная! Да, я водила ее повидаться с Изабель Шербурн. В парке. И позволила им поговорить друг с другом. Но я это сделала ради нее! Ребенок совсем запутался и ничего уже не понимает! Я сделала это ради нее, Ханна, ради Люси!
— Ее зовут Грейс! Ее зовут Грейс, и она моя дочь, и я хочу, чтобы она была счастлива, и... — Она запнулась и всхлипнула. — Мне так не хватает Фрэнка! Господи, как же мне его не хватает! — Она посмотрела на сестру. — А ты водила ее к жене человека, который закопал его в яме! Да как ты могла?! Грейс нужно забыть о них! О них обоих! Это я — ее мать!
Гвен, поколебавшись, подошла к сестре и ласково ее обняла.
— Ханна, ты же знаешь, как сильно я тебя люблю. Я старалась изо всех сил, лишь бы тебе хоть чуть-чуть стало легче... После того самого дня. И я продолжала делать все, что от меня зависит, когда она вернулась домой. Но в том-то и проблема! Ее дом не здесь! Я не могу видеть, как она страдает! И не могу видеть, какую боль это причиняет тебе!
Ханна с трудом сделала вдох между рыданиями.
Гвен обняла ее за плечи:
— Мне кажется, ее нужно вернуть обратно. К Изабель Шербурн. Другого выхода просто нет. Ради ребенка, Ханни. И ради тебя самой, дорогая, ради тебя самой!
Ханна отстранилась и произнесла твердым голосом, не допускавшим никаких возражений:
— Пока я жива, она никогда больше не увидит эту женщину! Никогда!
Ни одна из сестер не заметила маленького личика, подглядывавшего за ними в дверную щель. В этом непонятном доме маленькие уши слышали все-все и ничего не пропускали.
Вернон Наккей сидел за столом напротив Тома.
— Я считал, что меня уже ничем не удивить, пока не столкнулся с тобой. — Он снова взглянул на лежавший перед ним лист бумаги. — Ялик прибивает к берегу, и ты говоришь себе: «Какой замечательный ребенок! Оставлю-ка я его себе, и никто ничего не узнает».
— Это вопрос?
— Ты не хочешь отвечать?
— Отнюдь.
— Сколько детей потеряла Изабель?
— Троих. И вам это известно.
— Но оставить ребенка решил ты! А вовсе не женщина, потерявшая троих детей? И решил так, чтобы не выглядеть в глазах людей слабаком, потому что не можешь иметь детей? Ты что — принимаешь меня за полного кретина?
Том промолчал, и Наккей продолжил, но уже совсем другим тоном:
— Я знаю, что такое потерять малыша. И я знаю, как восприняла это моя жена. Она чуть с ума не сошла! — Он подождал, но ответа не последовало. — К ней отнесутся с пониманием.
— Ее никто не посмеет тронуть!
Наккей покачал головой:
— На будущей неделе в город приезжает окружной судья Бик и состоится предварительное слушание. А потом тобой займутся в Албани, где тебя ждет не дождется Спрэгг, и бог еще знает что! Он решил на тебе отыграться по полной, и там я уж ничем не смогу ему помешать.
Том снова промолчал.
— Сообщить кому-нибудь о слушании?
— Нет, спасибо.
Наккей смерил его взглядом и уже собрался уходить, как Том вдруг спросил:
— А можно мне написать жене?
— Конечно, нельзя! Никаких контактов с возможными свидетелями! Если уж ты решил держаться этой линии, будь готов к последствиям, парень.
Том испытующе посмотрел на полицейского.
— Всего лишь лист бумаги и карандаш. Можете прочитать письмо, если хотите... Она же моя жена!
— А я полицейский, черт тебя подери!
— Только не говорите, что никогда не нарушали правил и не жалели бедняги, попавшего в переделку... Всего лишь лист бумаги и карандаш!
После обеда Ральф принес Изабель письмо. Она неуверенно взяла его дрожащей рукой.
— Я пойду, а ты почитай, — сказал он и добавил, дотронувшись ей до локтя: — Ему нужна твоя помощь, Изабель.
— Как и моей малышке, — ответила она со слезами на глазах.
Когда он ушел, она прошла к себе в комнату и долго разглядывала конверт. Она поднесла его к лицу и даже понюхала, надеясь уловить что-то знакомое, но ничего такого не почувствовала. Изабель взяла с туалетного столика ножницы для ногтей и начала вскрывать конверт, но остановилась. Перед глазами вдруг возникло искаженное горьким плачем лицо Люси, и Изабель содрогнулась от осознания, что все это дело рук Тома. Она отложила ножницы и убрала конверт в ящик, медленно и беззвучно задвинув его обратно.
Наволочка вся промокла от слез. Ханна разглядывала в окно тусклый серп луны, света которой не хватало даже на то, чтобы осветить себе путь по небосводу. Как же много в мире вещей, которыми ей хотелось поделиться с дочерью, но у нее отобрали и дочь, и мир.
Ни с того ни с сего ей почему-то вспомнилось, как в детстве она обгорела на солнце: отец уехал по делам, и она слишком долго пробыла на солнцепеке, плескаясь в море. Английская гувернантка, которая понятия не имела ни о солнечных ожогах, ни о том, как их лечить, засунула девочку в ванну с горячей водой, чтобы «снять жар» с обгоревшей кожи.
— И нечего плакать! — сказала тогда гувернантка десятилетней девочке. — Боль говорит о том, что организм борется, и это хорошо!
Ханна продолжала истошно орать, пока на крики не прибежала кухарка выяснить, кого убивают, и не вытащила ее из горячей воды.
— Это же надо до такого додуматься! — не могла успокоиться кухарка. — И не нужно быть Флоренс Найтингейл [25], чтобы понимать — ожог не лечат ожогом!
Но Ханна помнила, что она не сердилась на гувернантку. Она искренне верила, что поступает правильно, и хотела сделать как лучше. Она причиняла боль исключительно ради того, чтобы ей помочь.
Неожиданно разозлившись на бледную луну, Ханна запустила подушкой в окно и в отчаянии заколотила кулаками по матрасу.
— Я хочу обратно свою Грейс! — сквозь слезы беззвучно шептала она. — Это не моя Грейс!
Выходит, что ее малютка Грейс все-таки умерла.
Том услышал бряцание ключей.
— Доброе утро! — поздоровался Джеральд Фицджеральд, появившийся в сопровождении Гарри Гарстоуна. — Прошу извинить за опоздание. Поезд задержался из-за стада овец, которые перекрыли железнодорожный путь.
— Я никуда не тороплюсь, — пожал плечами Том.
Адвокат разложил на столе бумаги.
— Предварительное слушание состоится через четыре дня.
Том кивнул.
— Так и не передумали?
— Нет.
Фицджеральд вздохнул:
— И чего вы ждете?
Перехватив непонимающий взгляд Тома, адвокат повторил:
— Чего, черт возьми, вы ждете? Никакая подмога не прискачет из-за холма на выручку, приятель. И никто вам не поможет, кроме меня. А я здесь только потому, что капитан Эддикотт оплатил мои услуги.
— Я просил его не выкидывать деньги на ветер.
— А они и не будут выкинуты, если дать мне возможность их отработать.
— Каким образом?
— Позволить мне рассказать правду, и у вас будет шанс выйти отсюда свободным человеком.
— А вы считаете, что, разрушив жизнь жены, я обрету свободу?
— Я хочу сказать только одно: на половину предъявленных обвинений нам будет что возразить по существу. Во всяком случае, представить дело в ином свете. Если вы заявите в суде о своей невиновности, обвинению придется доказывать буквально все! А этот чертов Спрэгг со своими смехотворными обвинениями... Как же мне хочется утереть ему нос! Это дело принципа!
— Вы сказали, что если я признаю себя виновным, то мою жену оставят в покое. Вы знаете закон. А я знаю, как хочу поступить.
— Ожидания часто расходятся с действительностью: одно дело — представлять, а другое — столкнуться с реальностью. Тюрьма во Фримантле — ужасное место, где никому не пожелаешь провести двадцать лет.
Том посмотрел адвокату в глаза.
— Хотите знать, где действительно ужасно? Поезжайте в Позьер, Буллекур, Пашендаль! Съездите туда, а потом рассуждайте об ужасах места, где человеку дают койку, пищу и кров над головой.
Фицджеральд опустил голову и, покопавшись в бумагах, сделал какие-то пометки.
— Если ваше решение признать себя виновным неизменно, я вынужден подчиниться. И тогда вас осудят за все, в чем пока лишь подозревают. Лично я считаю, что у вас не все в порядке с головой... И молитесь Всевышнему, чтобы этот чертов Спрэгг не навесил новых обвинений на суде в Албани.
Глава 32
Гарри Гарстоун закрыл за собой дверь и теперь нерешительно переминался с ноги на ногу посреди кабинета сержанта.
— Ну что еще там?! — недовольно поинтересовался Вернон Наккей.
Откашлявшись, Гарстоун кивнул головой в сторону входа в участок.
— Ближе к делу, констебль!
— Тут посетитель.
— Ко мне?
— Нет, сэр, не к вам.
Наккей угрожающе на него посмотрел.
— К Шербурну, сэр.
— И что? Запиши имя и пропусти, неужели не ясно?
— Это Ханна Ронфельдт, сэр.
Сержант выпрямился.
— Вот как? — Он закрыл папку на столе и почесал подбородок. — Думаю, мне лучше с ней поговорить.
Наккей вышел в приемную.
— Миссис Ронфельдт, обычно члены семьи потерпевших не встречаются с обвиняемыми.
Ханна молча посмотрела Наккею прямо в глаза, и он, смутившись, продолжил:
— Боюсь, что подобные визиты никак не вписываются в обычные рамки. Со всем уважением...
— Но закон их не запрещает? Это не является нарушением правил?
— Послушайте, мэм. Вам и так придется нелегко, когда начнутся судебные слушания. Уж поверьте моему опыту: подобные суды — это настоящее испытание для нервов. И лучше себя поберечь.
— Я хочу его видеть! Я хочу посмотреть в глаза человеку, который убил моего ребенка!
— Убил вашего ребенка? Да что вы такое говорите?
— Малышка, которую я потеряла, сержант, уже никогда не вернется. Грейс никогда не будет прежней.
— Послушайте, миссис Ронфельдт, боюсь, я вас не понимаю, но в любом случае...
— Я имею право хотя бы на это, вы так не считаете?
Наккей тяжело вздохнул. Эта несчастная женщина много лет бродила по городу как призрак. Может, эта встреча позволит наконец ее душе успокоиться и обрести покой...
— Подождите, пожалуйста, здесь...
Узнав новость, Том поднялся с койки, не зная, что и думать.
— Ханна Ронфельдт хочет со мной поговорить? Зачем?!
— Вы не обязаны с ней встречаться, конечно. Я отошлю ее.
— Нет... — остановил сержанта Том. — Я с ней встречусь. Спасибо.
— Как знаете.
Через несколько мгновений в коридоре появилась Ханна. Следовавший за ней констебль Гарстоун поставил маленький деревянный стул в нескольких футах от решетки камеры.
— Я оставлю дверь открытой, миссис Ронфельдт, и подожду снаружи. Или мне лучше остаться?
— Не нужно. Я ненадолго.
Скорчив, по обыкновению, недовольную гримасу, Гарстоун звякнул ключами.
— Ладно, как скажете, мэм, — отозвался он и направился по коридору к выходу.
Ханна молча разглядывала Тома, стараясь не упустить ни малейшей детали: чуть пониже левого уха — маленький изогнутый шрам от шрапнели; пальцы тонкие и длинные, хоть и натруженные.
Он позволил себя разглядывать, будто был добычей охотника, решившей показаться во всей красе прямо у него под носом. Перед мысленным взором Тома проносились яркие картины из прошлого: ялик, тело мужчины, погремушка. А вот он на кухне Грейсмарков пишет первое письмо, с трудом подбирая слова и чувствуя, как внутри все холодеет. Ему вспомнилась, какая у Люси гладкая кожа, как она смеется, как похожи ее развевающиеся на ветру волосы на покачивающиеся в водах Отмели Кораблекрушений водоросли. И как он был поражен, узнав, что знал ее мать с самого начала. По спине поползли капельки пота.
— Спасибо, что согласились со мной встретиться, мистер Шербурн...
Ее вежливость поразила Тома больше, чем если бы Ханна осыпала его проклятиями или запустила стулом в решетку.
— Я понимаю, что вы могли отказаться...
Он коротко кивнул в ответ.
— Странно, не правда ли? — продолжала она. — Всего несколько недель назад я если бы и подумала о вас, то только с благодарностью. Однако выходит, что в ту ночь бояться было нужно вас, а не того пьяного. Тогда вы сказали: «Война меняет человека. В голове все перепутывается, и человек перестает различать добро и зло». Теперь я поняла, что вы имели в виду.
Помолчав, она спросила твердым голосом:
— Я должна знать: это все действительно ваших рук дело?
Том медленно кивнул.
Она скривилась и вздрогнула, будто от пощечины.
— Вы жалеете о содеянном?
Вопрос заставил его сердце сжаться, и он опустил глаза.
— Больше, чем вы можете себе представить.
— Неужели вам не приходила в голову мысль, что у ребенка может быть мать? Что малышку любят и ищут? — Ее взгляд скользнул по стенам камеры и снова остановился на Томе. — Почему?! Если бы только я могла понять, почему вы так поступили...
Он крепко сжал челюсти.
— Я не знаю почему.
— Ну пожалуйста! Попробуйте объяснить!
Она заслуживала того, чтобы знать правду. Но он ничего не мог ей сказать, не подставив под удар Изабель. Он сделал то, что действительно имело значение: Люси возвратили матери, а он нес ответственность за последствия. Все остальное — просто слова.
— Мне действительно нечего вам сказать.
— Тот полицейский из Албани считает, что вы убили моего мужа. Это правда?
Он посмотрел ей прямо в глаза:
— Клянусь, я нашел его в ялике уже мертвым... Я знаю, что совершил ошибку, и мне очень жаль, что мои действия принесли столько горя. Но ваш муж был уже мертв.
Она глубоко вздохнула и собралась уходить.
— Поступайте со мной, как считаете нужным, я не прошу прощения, — сказал Том. — Но моя жена... у нее не было выбора. Она любит эту девочку. Она заботилась о ней так, будто никого на свете больше не существовало. Будьте к ней милосердны.
Горечь на лице Ханны сменилась печалью.
— Фрэнк был чудесным человеком, — сказала она и медленно направилась по коридору.
В тусклом свете Том прислушивался к пению цикад, отсчитывавших секунды. Он вдруг заметил, что непроизвольно разводит руками, будто пытается с их помощью оказаться там, куда не могут принести ноги. Он посмотрел на руки и задумался о том, что им приходилось делать. Соединение этих клеток, мышц и мыслей и являлось, в сущности, его жизнью, но все-таки не только это.
Очнувшись от размышлений, он вернулся в настоящее, в котором раскаленные дневной жарой стены камеры заполнял душный воздух. Он лишился последней ступеньки лестницы, которая могла вывести его из этого ада.
Помогая матери по дому, разглядывая картинки, которые нарисовала Люси во время своих коротких визитов на материк, не переставая ощущать острую боль от потери ребенка, Изабель удавалось часами не думать о Томе. Но потом мысли о нем неизменно возвращались, и перед глазами возникало письмо, доставленное Ральфом и отправленное в ящик.
Гвен обещала привести Люси, но на протяжении нескольких дней так и не появлялась в парке, хотя Изабель и продолжала терпеливо проводить там в ожидании долгие часы. Однако ей не следовало раскисать, если есть хоть малейшая надежда снова увидеть дочь. Она должна ненавидеть Тома, хотя бы ради Люси! И все же!
Изабель достала из ящика конверт и посмотрела на угол, с которого начала было его вскрывать. Потом снова убрала письмо в ящик и поспешила в парк, чтобы снова ждать. А вдруг?!
— Пожалуйста, Том, скажи, что я могу сделать. Ты же знаешь, как я хочу тебе помочь. Скажи, что я могу сделать. — Блюи говорил сдавленным голосом, и в глазах у него предательски блестели слезы.
— Ничего делать не надо, Блюи. — В камере Тома было жарко и после недавней уборки пахло карболкой.
— Будь она проклята, эта погремушка! И черт меня дернул о ней рассказать! — Он в отчаянии схватился за прутья решетки. — Этот сержант из Албани приходил ко мне и расспрашивал, много ли ты пьешь, даешь ли волю рукам. Он встречался и с Ральфом тоже. Люди в городе болтают... болтают об убийстве, Том! Представляешь?! А в баре даже поговаривают о виселице!
Том посмотрел ему в глаза:
— Ты им веришь?
— Конечно, нет! Но я вижу, как этих разговоров становится все больше! И что невиновного могут запросто осудить за то, чего он не делал! А потом, когда он уже мертв, кому нужны извинения? — Блюи с мольбой посмотрел на Тома.
— Есть вещи, которые трудно объяснить, — сказал Том. — И есть причины, почему я поступил так, а не иначе.
— Но что именно ты сделал?
— Мои поступки разрушили жизнь другим, и теперь пришло время держать за это ответ.
— Старый Поттс утверждает, что если жена отказывается подтверждать слова мужа, тот наверняка виновен!
— Спасибо, приятель. Это хорошая новость!
— Не сдавайся без борьбы, Том. Обещай, что не сдашься!
— Со мной все будет в порядке, Блюи.
Однако когда Блюи ушел, Том засомневался в своем оптимизме. Изабель не ответила на его письмо, и ему следовало приготовиться к худшему варианту развития событий. И все-таки он верил, что Изабель осталась той, которую он когда-то знал.
На окраине города были разбросаны старые деревянные дома лесорубов — от заброшенных и пришедших в упадок построек до вполне приличных. Они расположены на небольших участках земли возле насосной станции, снабжавшей город водой. Изабель знала, что в одном из них и живет Ханна и туда забрали ее ненаглядную Люси.
Отчаявшись дождаться Гвен, Изабель решила сама разыскать Люси. Просто узнать, где и как она жила. Был полдень, и на широкой улице, обсаженной палисандровыми деревьями, не было ни души.
Один из домиков выглядел лучше других: свежевыкрашен, трава подстрижена, а высокая живая изгородь охраняла жильцов от любопытных взглядов куда лучше забора. Изабель направилась к аллее позади домов и услышала ритмичное поскрипывание металла. Она нашла крошечное отверстие в густой листве живой изгороди, и при виде маленькой девочки на трехколесном велосипеде у Изабель перехватило дыхание. Люси была одна, и ее лицо не выражало ни радости, ни печали, а лишь сосредоточенность. Она совсем рядом: Изабель даже показалось, что она может запросто до нее дотянуться, прижать к себе и приласкать. И вдруг ее поразила сама абсурдность того, что она не может быть вместе с ребенком, — как будто весь город сошел с ума и только она одна сохранила разум.
Изабель размышляла. Поезд из Перта до Албани проходил через Партагез раз в день, и раз в день — из Албани до Перта. Можно ли подгадать так, чтобы сесть на поезд как раз перед отправлением и их никто не заметил? Как быстро хватятся ребенка? В Перте легко затеряться. Оттуда пароходом можно добраться до Сиднея. И даже до Англии. А там — новая жизнь. Тот факт, что у нее за душой нет ни шиллинга — нет даже счета в банке! — ее совершенно не смущал. Изабель смотрела на дочь и продумывала план действий.
Гарри Гарстоун с силой колотил в дверь дома Грейсмарков. Билл, посмотрев в окно, кто это может быть в такой неурочный час, открыл дверь.
— Мистер Грейсмарк, — произнес констебль, сухо кивая.
— Добрый вечер, Гарри. В чем дело?
— Я здесь по долгу службы.
— Понятно, — отозвался Билл, внутренне собираясь с силами для новых неприятностей.
— Мы ищем пропавшую Ронфельдт.
— Ханну?
— Нет, ее дочь. Грейс.
Сообразив, правда, не сразу, что речь идет о Люси, Билл удивленно посмотрел на полицейского.
— Она у вас? — поинтересовался Гарстоун.
— Разумеется, нет! А почему...
— У Ханны Ронфельдт ее тоже нет. Она пропала.
— Ханна ее потеряла?
— Или ее похитили. Ваша дочь дома?
— Да.
— Уверены? — переспросил констебль, чуть смутившись.
— Конечно, уверен.
— Она была дома весь день?
— Нет, не весь. К чему все эти вопросы? Где Люси?
В дверях позади Билла показалась Виолетта.
— Что происходит?
— Мне нужно увидеть вашу дочь, миссис Грейсмарк, — сказал Гарстоун. — Вы не могли бы ее позвать?
Виолетта неохотно отправилась в комнату Изабель, но там никого не было. Она поспешила на задний двор и увидела, что дочь сидит в кресле-качалке, устремив в пустоту невидящий взгляд.
— Изабель! Это Гарри Гарстоун!
— Что ему нужно?
— Мне кажется, тебе лучше выйти самой, — сказала Виолетта таким тоном, что Изабель послушно направилась за ней к входной двери.
— Добрый вечер, миссис Шербурн. Я здесь по поводу Грейс Ронфельдт, — начал Гарстоун.
— Что с ней? — спросила Изабель.
— Когда вы ее видели в последний раз?
— Она не видела ее с того дня, как вернулась! — ответила Виолетта и тут же поправилась: — Если не считать случайной встречи в галантерейном магазине Мушмора, но это все...
— Это правда, миссис Шербурн?
Изабель промолчала, и за нее ответил отец: