Часть 31
Гвен хорошо знала отца и не стала настаивать. Они продолжили путь в молчании: Септимус разглядывал клумбы, а Гвен пыталась заглушить жалобный плач племянницы, продолжавший звучать у нее в ушах.
Той ночью Септимус долго размышлял, как ему следует поступить. Ему уже приходилось иметь дело с маленькими девочками, потерявшими мать, и он знал, чем можно их отвлечь. Разработав план, он погрузился в здоровый и крепкий сон.
Утром он приехал к Ханне и объявил:
— Мы отправляемся в таинственное путешествие! Грейс давно пора поближе познакомиться с Партагезом и узнать, откуда она.
— Но мне надо сделать шторы для церкви, — растерялась Ханна. — Я обещала преподобному Норкеллсу...
— Я сам отвезу ее. С ней все будет отлично!
«Таинственное путешествие» началось с посещения лесопильного завода Поттса. Септимус помнил, как обожали маленькие Ханна и Гвен угощать яблоками и сахаром имевшихся там лошадей-тяжеловозов. Сейчас бревна подвозили по узкоколейке, но какое-то количество лошадей продолжали держать на случай, если дожди в лесу размоют часть железнодорожного полотна.
Поглаживая одну из лошадей, он сказал:
— А эту лошадь, маленькая Грейс, зовут Арабелла. Ты можешь произнести «Арабелла»? Запряги-ка нам ее в повозку! — велел он подскочившему конюху, и вскоре во дворе уже стояла готовая к поездке двуколка.
Усадив Грейс, Септимус устроился рядом.
— Ну что, поехали? — спросил он и тронул вожжи.
Грейс никогда не видела такой большой лошади и никогда не была в настоящем лесу. Ее познания о лесе ограничивались впечатлениями, полученными во время той злополучной экскурсии по кустарникам, росшим за домом Грейсмарков. На протяжении почти всей своей жизни она видела только две сосны, росшие на Янусе.
Септимус держался старой просеки, проложенной среди высоких эвкалиптов, и показывал на то и дело встречавшихся кенгуру и варанов — девочке казалось, что она попала в настоящую сказку. Время от времени она показывала на птичку или валлаби [24] и спрашивала:
— А это кто?
И дед рассказывал, как они называются.
— Посмотри! Видишь, там кенгуру-детеныш! — восторженно закричала она при виде маленького сумчатого, неспешно прыгавшего вдоль просеки.
— Это не детеныш, а уже взрослое животное, и называется оно квокка. Они совсем как кенгуру, только короткохвостые и очень маленькие. Они больше не вырастают. — Он погладил девочку по голове. — Так приятно видеть, что ты улыбаешься. Я знаю, как тебе грустно... Ты скучаешь по прежней жизни. — Септимус помолчал. — Я тебя понимаю, потому что сам прошел через это.
Малышка озадаченно на него посмотрела, и он продолжил:
— Я был чуть старше тебя, когда мне пришлось попрощаться с мамой и отправиться через весь океан на паруснике во Фримантл. Я знаю, что это трудно представить, но так оно и было. Однако я приехал и здесь нашел новых маму и папу. Их звали Сара и Уолт. И они стали обо мне заботиться. И полюбили меня точно так же, как моя Ханна любит тебя. Видишь, в жизни у человека может оказаться больше одной семьи.
По лицу Грейс сложно было понять, что она вынесла из этой беседы, и Септимус сменил тему. Лошадь неспешно переступала по разбитой дороге, а лучи поднимавшегося все выше солнца начинали пробиваться сквозь высокие кроны.
— Тебе нравятся эти деревья?
Грейс кивнула.
Септимус показал на молодые побеги:
— Видишь, там растут маленькие деревца? Мы срубаем большие деревья, а на их месте вырастают новые. Со временем все вырубки восстанавливаются. Когда ты доживешь до моего возраста, это маленькое деревце превратится в настоящего гиганта. Вот так все здорово устроено. — Ему пришла в голову неожиданная мысль. — Когда-нибудь этот лес станет принадлежать тебе. Это будет твой лес!
— Мой лес?
— Он принадлежит мне, потом будет принадлежать твоей маме и тете Гвен, а после них — тебе. Как тебе это?
— А можно я подержу вожжи? — спросила она.
Септимус засмеялся:
— Давай мне свои ладошки, и мы будем править вместе.
— Возвращаю в целости и сохранности, — сказал Септимус, передавая Грейс Ханне.
— Спасибо, папа. — Она присела на корточки, чтобы лучше видеть дочь. — Тебе понравилось?
Грейс кивнула.
— А лошадку удалось погладить?
— Да, — тихо ответила она и потерла глаза.
— Сегодня был долгий день. Сейчас мы тебя искупаем, а потом уложим спать.
— Он подарил мне лес! — сказала Грейс. Ее губы тронула улыбка, и у Ханны защемило сердце.
После ванны Ханна присела у кроватки дочери:
— Я так рада, что тебе понравилось! Расскажи мне, что ты видела, родная.
— Квотту.
— Что?
— Она такая маленькая и прыгает.
— А! Квокка! Правда, они хорошенькие? А что еще?
— Большую лошадь. Я ею управляла.
— А ты помнишь, как ее зовут?
Девочка задумалась.
— Арабелла.
— Правильно, Арабелла. Она просто замечательная. И у нее тоже есть друзья. Их зовут Самсон, Геркулес и Диана. Арабелла уже старенькая. Но она очень и очень сильная. Тебе дедушка показывал конный ворот, который она может тащить? — Видя на лице дочери недоумение, Ханна пояснила: — Это такая повозка на двух огромных колесах. На них срубленные деревья вывозятся из леса. — Девочка отрицательно покачала головой. — Ах ты, моя радость! Мне так хочется тебе показать все-все! Ты очень полюбишь лес, обещаю!
Когда Грейс уснула, Ханна еще долго сидела возле нее и строила планы на будущее. Весной она покажет ей полевые цветы. Она купит ей шетлендского пони, и они вместе будут кататься верхом по узким лесным тропинкам. Ей вдруг представилось, как много хорошего их ждет впереди, и впервые она не испытывала страха, думая о будущем.
— Добро пожаловать домой, — прошептала она спящей дочери. — Добро пожаловать домой, любовь моя.
Она занялась хлопотами по хозяйству и в тот вечер даже что-то напевала себе под нос.
Глава 30
В Партагезе живет не так много людей, и мест, которые они посещают, тоже не так много. Так что рано или поздно, но обязательно встретишь человека, с которым совсем не хочешь видеться.
Виолетта долго уговаривала дочь выйти из дома.
— Пойдем, сходи со мной до магазина — мне надо купить еще шерсти, чтобы закончить покрывало. — Уже больше никаких веселых кофточек и нарядных платьиц. Виолетта снова начала вязать крючком пледы для несчастных репатриантов, прозябавших в приюте. Это занятие давало работу рукам, однако не спасало от мыслей.
— Мама, не стоит. Мне правда не хочется. Лучше я останусь дома.
— Я тебя очень прошу — ну пойдем!
Они шли по улице, и прохожие старались не разглядывать их слишком уж откровенно. Некоторые вежливо раскланивались, однако никто уже не спрашивал, как в прежние времена: «Что нового, Ви?» или «Ты будешь в церкви в воскресенье?» Были и такие, кто, завидев их, предпочитал перейти на другую сторону. Горожане пытались разузнать побольше из газет, но в последнее время там тоже ничего нового не сообщалось.
Столкнувшись на выходе из галантерейного магазина с Виолеттой и ее дочерью, Фанни Дарнли охнула и остановилась с круглыми глазами в предвкушении скандала.
В магазине пахло ароматическими смесями из сухих лепестков лаванды и роз, лежавших в корзине возле кассы. По стенам развешаны ткани из шелка, муслина, льна и хлопка, на прилавках разложены бесконечные разноцветные ряды ниток и мотков шерсти. Хозяин — мистер Мушмор — обслуживал пожилую женщину и показывал ей образцы разных кружев. От стойки продавца у дальней стены по обе стороны магазина были расставлены столики со стульями для удобства покупателей.
За одним из столиков спиной к Изабель сидели две женщины: блондинка и брюнетка. Последняя ощупывала светло-лимонную льняную ткань, рулон которой лежал на столе. Рядом с ней, насупившись и теребя в руках тряпичную куклу, сидела маленькая светловолосая девочка в чудесном розовом платьице и белых носочках с кружевами.
Пока женщина приценивалась к ткани, спрашивая продавца о качестве, девочка повернула голову посмотреть, кто вошел. В следующее мгновение, выронив куклу, она сорвалась с места и, вытянув ручки, бросилась к Изабель.
— Мама! — закричала она. — Мама! Мама!
Прежде чем кто-нибудь успел опомниться, Люси вцепилась Изабель в ногу и крепко к ней прижалась.
— О, Люси! — Изабель подхватила ее и обняла, а ребенок уткнулся носом ей в шею. — Моя ненаглядная Люси!
— Эта плохая тетя забрала меня, мама! Она меня ударила! — всхлипывала она, показывая рукой.
— Ах ты, моя бедненькая! — Чувствуя, как малышка привычно обняла ее ногами за талию и пристроила голову у нее под подбородком, Изабель залилась слезами. Она не видела и не слышала ничего вокруг.
Ханна в ужасе наблюдала за этой сценой, чувствуя унижение и отчаянную зависть при виде того, как Грейс с любовью тянулась к Изабель. Видя воочию, чего она оказалась лишена, Ханна впервые осознала масштабы кражи, совершенной много лет назад. Она подумала о сотнях дней и тысячах объятий, которые связывали эту женщину с ее дочерью благодаря украденной любви. У нее подкосились ноги, и она боялась, что лишится чувств. Гвен взяла ее за локоть, не зная, как поступить.
Ханна изо всех сил пыталась сдержать слезы и взять себя в руки. Эта женщина и ребенок были единым целым, они жили в своем мире, путь в который был закрыт для всех остальных. Стараясь сохранить достоинство и удержаться на ногах, она почувствовала, как к горлу подкатил комок. Ханна заставила себя дышать ровно, взяла со стойки сумочку и направилась к Изабель.
— Грейс, дорогая, — начала она. Изабель с ребенком, вцепившимся в нее, не шевельнулись. — Грейс, дорогая, нам пора домой. — Она протянула руку дотронуться до малышки, но она ответила оглушительным истошным воплем, вырвавшимся на улицу:
— Мама, пусть она уйдет! Мама, прогони ее!
На улице стали останавливаться прохожие: на лицах мужчин была растерянность, а на лицах женщин — ужас. Лицо девочки перекосилось и побагровело.
— Мама, пожалуйста! Мама! — всхлипывая, умоляла она, будто пыталась до нее докричаться. Ее крошечные ладошки непрестанно гладили Изабель по лицу, и она не могла произнести ни слова.
— Может, мы... — начала Гвен, но сестра ее перебила.
— Отпустите ее! — закричала Ханна, не в силах обратиться к Изабель по имени. — Неужели вам мало того, что вы сделали? — продолжила она уже спокойнее, но в ее голосе звучала горечь.
— Как же можно быть такой жестокой? — не выдержала Изабель. — Разве вы не видите, в каком она состоянии? Вы же ничего о ней не знаете! Ни того, что ей нужно, ни как за ней ухаживать! Проявите хотя бы здравый смысл, если у вас нет ни капли жалости к ней!
— Отпустите мою дочь! Немедленно! — потребовала Ханна, вся дрожа. Ей хотелось как можно скорее убраться из этого проклятого магазина и разорвать невидимые узы, связывавшие ее дочь с этой женщиной. Взяв малышку за талию, она оторвала ее от Изабель, и девочка, брыкаясь, истошно завопила:
— Мама! Я хочу к маме! Пусти меня!
— Все хорошо, маленькая, — сказала Ханна. — Я знаю, что ты расстроена, но нам пора идти. — Она говорила мягким голосом, пытаясь успокоить упиравшуюся девочку, но держала ее крепко, чтобы она не вырвалась и не убежала.
Гвен посмотрела на Изабель и сокрушенно покачала головой. Потом повернулась к племяннице.
— Ну же, малышка, успокойся. Не надо плакать, — сказала она и вытерла ей личико изящным кружевным платочком. — Пойдем домой и поищем тебе ириску. Табата-Тэбби уже наверняка соскучилась и ждет тебя. Пойдем, милая.
Осыпая упирающегося и всхлипывающего ребенка ласковыми уговорами, сестрам удалось вывести Грейс на улицу. В дверях Гвен обернулась и ужаснулась, увидев в глазах Изабель невыразимую муку.
На какое-то время в магазине все замерли. Изабель боялась пошевелиться, будто могла этим продлить ощущение близости с дочерью, которую держала на руках всего мгновение назад. Виолетта с вызовом окинула взглядом продавцов, и они стыдливо отвернулись. Наконец один из них начал сворачивать развернутый рулон с льняным полотном.
Ларри Мушмор последовал этому примеру и повернулся к пожилой женщине, которую обслуживал:
— Так вам нужно два ярда? Именно этого кружева?
— Да... да, всего два ярда, — ответила она, стараясь говорить нормальным голосом, хотя, расплачиваясь, достала из сумки не деньги, а расческу.
— Пойдем, дорогая, — мягко сказала Виолетта дочери и громко добавила, обращаясь к продавцу: — Я не уверена, что мне нужна такая же шерсть, как и в прошлый раз. Я еще раз проверю рисунок и тогда решу.
Фанни Дарнли, сплетничавшая со знакомой неподалеку, замерла на полуслове, увидев, как Виолетта и Изабель выходят из магазина, и только когда они удалились, осмелилась посмотреть им вслед.
Наккей размеренно шагал по перешейку, слушая, как с обеих сторон накатывали волны. Он приходил сюда проветрить голову вечерами после чая. Как обычно, он вытер посуду, помытую женой. Он до сих пор вспоминал, как раньше им всегда помогали дети и они вместе превращали процесс мытья посуды в настоящую игру. Теперь они уже большие. Почти все. Он грустно улыбнулся при мысли, что маленькому Билли так и осталось всего три годика.
Между большим и указательным пальцами он вертел прохладную и круглую, как монета, ракушку. Семья! Бог знает, что бы с ним стало, не будь у него семьи. Для женщины иметь ребенка — самое естественное на свете желание. Его Айрин пошла бы на что угодно, лишь бы вернуть обратно Билли. На что угодно! Когда дело касается детей, родителями руководят лишь инстинкт и надежда. И еще страх. Все законы и правила тут же забываются.
Закон есть закон, а люди есть люди. Он мысленно возвращался в тот злополучный День памяти, когда началась вся эта печальная история. Он сам уехал в Перт на похороны тетки. Он мог бы привлечь к суду их всех, включая Гарстоуна. Всех, кто тогда дал волю чувствам и выместил накопившуюся боль на несчастном Фрэнке Ронфельдте. Но от этого вышло бы только хуже. Нельзя пристыдить целый город. Иногда единственным средством, позволяющим зажить прежней нормальной жизнью, является забвение.