Точка невозврата
Контент-предупреждение: нецензурная лексика, психологическое давление, гомофобные высказывания, жестокость, попытка насилия, кровь, очень близкий к сексуальному контекст (без прямого описания), эмоциональная оголённость.
---
Глава 7. Точка невозврата
Часть 1: Лиам. Кипение
Три дня.
Три дня, которые выбили Лиама из колеи окончательно.
Он не спал. Почти не жрал. Курил так, что в блиндаже стоял сизый туман. Сослуживцы косились, но молчали — после истории с Клаусом лезть к Шмидту никто не хотел.
Лукас всё это время сидел в том самом пустом блиндаже, куда его определил Лиам. Формально — под арестом, как пленный, ожидающий дальнейших распоряжений. Реально — в золотой клетке, потому что Лиам приказал его кормить, не бить и никого не пускать.
Ганс носил еду. Ганс же приносил новости.
— Он спрашивает про тебя, — сказал Ганс на третий день, застав Лиама за очередной сигаретой.
— Кто?
— Русский твой. Спрашивает, почему ты не приходишь.
Лиам дёрнулся, будто его ударили.
— Скажи, чтоб заткнулся.
— Сам скажи, — Ганс пожал плечами. — Я туда больше не пойду. У меня от его глаз мурашки по коже. Он как будто не живой совсем. Или наоборот — слишком живой.
Лиам промолчал.
Вечером он не выдержал.
В блиндаже у Лукаса было темно и сыро. Коптилка почти догорела, чадила, отбрасывала дрожащие тени на стены. Лукас сидел на нарах, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку.
Когда Лиам вошёл, он поднял голову. В чёрных глазах вспыхнуло что-то — радость? Облегчение? Лиам не хотел разбираться.
— Чего тебе? — спросил он с порога.
— Ты пришёл, — просто ответил Лукас.
— Я спросил: чего тебе?
— Ничего. Я просто ждал.
— Зачем?
— Чтобы увидеть.
Лиам шагнул вперёд, схватил Лукаса за грудки, притянул к себе. Близко-близко.
— Ты понимаешь, что из-за тебя у меня проблемы? — прошипел он. — На меня свои косо смотрят. Думают, я с русским спутался.
— А это так? — тихо спросил Лукас.
— Что?
— Ты спутался?
Лиам замер.
В глазах Лукаса не было насмешки. Там была только проклятая, бесячая, обнажённая правда. Он не играл. Он действительно хотел знать.
— Ты охренел? — выдохнул Лиам.
— Я просто спросил.
— Я тебя убью.
— Убей.
И этот ответ, спокойный, почти скучающий, добил Лиама окончательно.
Он прижал Лукаса к стене, вжал всем телом, чувствуя, как под грязной гимнастёркой бьётся чужое сердце. Быстро, часто, как у загнанного зверя. Но глаза оставались спокойными.
— Чего ты добиваешься? — прохрипел Лиам в самое лицо. — Чего тебе от меня надо?
— Чтобы ты перестал врать сам себе, — ответил Лукас.
— Я не вру!
— Врёшь. Ты хочешь меня. Не убить — хочешь. А боишься.
Лиам ударил. Наотмашь, по лицу. Лукас мотнулся, но не упал — Лиам держал.
— Заткнись.
— Не заткнусь. Ты дрожишь. Я чувствую.
— Заткнись, сука!
Ещё удар. Лукас сплюнул кровь и улыбнулся.
— Бей. Мне не больно. Но ты всё равно не убьёшь.
Лиам занёс кулак для нового удара — и замер.
Потому что понял: русский прав.
Он не мог его убить. Пальцы не слушались, когда нужно было сжать горло. Кулак бил, но не в полную силу, не насмерть. Он бил, чтобы не сорваться на другое. На то, о чём боялся даже думать.
— Ты... — выдохнул Лиам, отпуская его. — Ты демон.
— Я просто зеркало, — ответил Лукас, вытирая кровь с губы. — Ты видишь во мне себя.
Часть 2: Клаус. Месть
А в это время в основном блиндаже Клаус собирал своих.
— Мне этот Шмидт поперёк горла, — говорил он, понижая голос. — Командует тут, понимаешь. Сопляк. А с русским своим...
— Чего ты хочешь? — спросил один из его прихлебателей.
— Хочу проучить. И его, и щенка этого черноглазого. Пусть знают, кто тут настоящий мужчина.
— А если Шмидт узнает?
— Не узнает. Мы тихо сделаем. Ночью.
План был прост: ночью, когда Лиам уйдёт в дозор, ворваться в блиндаж к Лукасу и устроить «воспитательную беседу». С летальным исходом или без — по обстоятельствам.
Часть 3: Лукас. Чужие руки
Ночью Лиама действительно вызвали в штаб.
Он уходил нехотя, оглядываясь на блиндаж, где сидел Лукас.
— Ганс, присмотри, — бросил он на прощание.
— Присмотрю, — кивнул Ганс.
Но Ганс был один, а Клаус пришёл с тремя.
Они оттеснили Ганса, заткнули ему рот и вломились в блиндаж к Лукасу.
Лукас спал. Впервые за долгое время он спал по-настоящему, провалившись в сон без сновидений. И когда грубые руки схватили его, стащили с нар, он не сразу понял, что происходит.
— А вот и наш русский дружок, — осклабился Клаус. — Скучал по нам?
Лукас молчал. Смотрел в глаза.
— Чего вылупился? — Клаус ударил в живот. Лукас согнулся, но не закричал. — Говорят, ты Шмидту глазки строишь. Думаешь, он тебя защитит?
— Думаю, — выдохнул Лукас.
— А вот хер тебе! — заржал Клаус. — Сейчас мы из тебя всю дурь выбьем.
Они били долго. Ногами, кулаками, чем попало. Лукас упал на пол, свернулся клубком, закрывая голову. Сознание то уходило, то возвращалось. Он слышал мат, хохот, чувствовал боль во всём теле.
Но не кричал.
Ни разу.
— Да он немой, что ли? — запыхался один из нападавших.
— А похуй. Сейчас заговорит.
Клаус достал нож. Присел на корточки перед Лукасом, взял за волосы, заставляя поднять голову.
— Знаешь, что я люблю делать с такими красивыми мордами? — прошептал он. — Я люблю их портить.
Лезвие коснулось щеки. Холодное, острое.
— Оставим Ворону сувенир. Чтобы знал, с кем связался.
И в этот момент дверь блиндажа слетела с петель.
Часть 4: Лиам. Кровь и пепел
Лиам ворвался внутрь, как ураган. Он не пошёл в штаб. Он почуял неладное — чуйка, которая спасала ему жизнь сотни раз, заставила вернуться.
То, что он увидел, выжгло в мозгу клеймо навсегда.
Лукас на полу, в крови, с ножом у лица. И Клаус, его мразь, ухмыляющийся сверху.
— Ты... — выдохнул Лиам.
Клаус обернулся, и в следующую секунду Лиам был на нём.
Он бил. Не кулаками — всем, чем мог. Головой об пол, ногами, локтями. Он потерял контроль окончательно. В глазах стояла красная пелена, в ушах — стук собственной крови.
— Шмидт, остановись! — орал кто-то. — Убьёшь же!
— Я и убью! — рычал Лиам, продолжая месить.
Клаус уже не сопротивлялся. Он хрипел, булькал кровью, но Лиам не останавливался.
Остановил его Лукас.
— Хватит, — тихо сказал он. — Лиам, хватит.
Лиам замер.
Русский стоял рядом, держась за стену, окровавленный, избитый, еле живой. И смотрел. Смотрел своими чёрными глазами.
— Хватит, — повторил он. — Не надо. Не марайся.
Лиам медленно поднялся. Посмотрел на Клауса — тот дышал, но был в отключке. Перевёл взгляд на остальных — те жались по углам, бледные как смерть.
— Убирайтесь, — тихо сказал Лиам. — Все. И если кто-то скажет хоть слово — я лично приду за вами.
Блиндаж опустел за минуту.
Остались только двое.
Лиам и Лукас.
Часть 5: Двое. Первая трещина
Лиам стоял посреди блиндажа, тяжело дыша. Руки тряслись, в голове гудело. Он смотрел на Лукаса и не знал, что делать.
Русский подошёл сам. Шаг, другой, третий. Остановился в полуметре.
— Ты вернулся, — сказал он.
— Я... — Лиам не договорил.
Лукас шагнул вперёд и прижался к нему. Просто прижался, уткнувшись лицом в грязную шинель. Лиам замер, как статуя. Чувствовал, как чужое тело дрожит. Чувствовал тепло, кровь, боль.
— Ты вернулся, — повторил Лукас в ткань шинели. — Ты меня не бросил.
— Отпусти, — прошептал Лиам без уверенности.
— Нет.
И Лиам не смог оттолкнуть.
Стоял, чувствуя, как руки сами собой поднимаются, ложатся на чужие плечи. Как пальцы зарываются в грязные чёрные волосы. Как сердце колотится где-то в горле.
— Ты идиот, — выдохнул он.
— Знаю.
— Ты псих.
— Знаю.
— Ты... ты моя смерть.
Лукас поднял голову. В глазах стояли слёзы — первый раз, когда Лиам видел его плачущим.
— Тогда умрём вместе, — прошептал он.
И Лиам понял: всё. Точка невозврата пройдена.
Он наклонился и поцеловал его.
Жёстко, зло, отчаянно. Со вкусом крови и табака. Без нежности, без романтики — как два зверя, которые нашли друг друга в темноте.
Лукас ответил. Так же зло, так же отчаянно, впиваясь пальцами в плечи, прижимаясь так, будто хотел стать частью.
Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.
— Теперь точно убьют, — сказал Лиам хрипло.
— Знаю, — ответил Лукас. — Но хотя бы перед смертью поживём.
Лиам усмехнулся. Криво, зло, но впервые за долгое время — по-настоящему.
— Ты псих, русский.
— Твой псих, — поправил Лукас.
Лиам не ответил. Он просто притянул его обратно.
За стенами блиндажа выли ветры, рвались снаряды, умирали люди. А здесь, в темноте, двое сломанных подростков держались друг за друга, как за последнюю ниточку, связывающую с жизнью.
---
Конец седьмой главы.