Свои и чужие
Контент-предупреждение: нецензурная лексика, гомофобные высказывания (в контексте времени и среды), жестокость, унижение, психологическое давление.
---
Глава 6. Свои и чужие
Часть 1: Утро в логове зверя
Лукас проснулся от того, что в лицо светил яркий свет.
Он зажмурился, попытался прикрыться рукой, но руки были по-прежнему связаны за спиной. Проволока въелась в запястья так глубоко, что кожа вокруг почернела, а пальцы потеряли чувствительность.
— Глядите, русская тварь очнулась! — раздался грубый голос.
Лукас проморгался, привыкая к свету коптилки. В блиндаже было полно народу. Человек восемь немецких солдат сидели вокруг, пялились на него, как на диковинного зверя в зоопарке. Кто-то жевал, кто-то курил, кто-то чистил оружие.
Лиама среди них не было.
— Ну и рожа у него, — хмыкнул молодой рыжий парень, тот самый Фриц, который трясся в разведке. — Страшный, как смерть.
— Зато глазки красивые, черненькие, — осклабился здоровенный детина по имени Клаус. — Прямо как у девки.
Некоторые засмеялись. Смех был недобрый.
— Чего уставился, русский? — Клаус подошёл ближе, пнул Лукаса сапогом в бок. — Язык проглотил? Вчера вон как щебетал, Шмидту мозги выносил.
Лукас молчал. Смотрел в пол.
Ему было плевать на этих ублюдков. Он ждал только одного — серых глаз.
— Немой, что ли? — Клаус наклонился, схватил Лукаса за подбородок, заставляя поднять голову. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!
Лукас посмотрел. Спокойно, пусто, равнодушно.
Клаус нахмурился. Ему не понравился этот взгляд. В нём не было страха, а страх должен быть. Все пленные боялись. А этот смотрел так, будто Клаус был пустым местом.
— Урод, — выплюнул Клаус и отпустил подбородок, брезгливо вытирая руку о штаны.
— А чего Шмидт с ним возится? — подал голос Фриц. — Обычно он пленных быстро обрабатывает. А этого вон второй день держит.
— Может, Шмидту нравится мальчик? — хохотнул кто-то.
Тишина.
Шутка повисла в воздухе, и никто не засмеялся. Потому что все знали: про Шмидта шутить опасно.
— Завали ебало, — лениво посоветовал Ганс, который лежал на нарах и перематывал ногу. — Шмидт услышит — язык в жопу засунет.
— А что такого? — не унимался шутник. — Я ж ничего не сказал. Просто спросил.
— Спроси у него самого, когда вернётся.
Шутник заткнулся.
Часть 2: Лиам. Чужие игры
Лиам вернулся через час. За это время он успел сходить в штаб, доложить о пленном, получить приказ (допросить и, если информации больше нет — ликвидировать) и выкурить полпачки сигарет.
Он не хотел возвращаться. Потому что знал: там этот русский. Смотрит своими чёрными глазами. Лезет в душу.
Но приказ есть приказ.
Когда он вошёл в блиндаж, все как-то притихли. Лиам окинул взглядом компанию, увидел Лукаса в углу — всё так же связанного, но теперь ещё и с новым синяком под глазом.
— Кто бил? — коротко спросил Лиам.
Тишина.
— Я спросил, кто бил?
— А че такого? — подал голос Клаус, набычившись. — Пленный. Имеем право.
Лиам медленно повернулся к нему. Глаза серые, холодные, пустые.
— Я его взял. Я его допрашиваю. Пока я не скажу — никто пальцем не трогает. Понял, быдло?
Клаус побагровел. Он был старше Лиама, опытнее, здоровее. Но что-то в этом тощем светловолосом парне заставляло даже таких, как Клаус, прикусывать язык.
— Да пошёл ты, Шмидт, — буркнул он, отворачиваясь.
— Ты первый пойдёшь, если ещё раз тронешь.
Лиам подошёл к Лукасу, присел на корточки. Осмотрел запястья — там было реально херово. Проволока впилась почти до кости, пальцы посинели.
— Ганс, дай нож.
— Ты че, развязать его хочешь? — удивился Ганс.
— Дай нож, я сказал.
Ганс пожал плечами и протянул нож. Лиам аккуратно перерезал проволоку. Лукас вздохнул, когда руки освободились, и попытался пошевелить пальцами. Получилось плохо.
— Воды дайте, — бросил Лиам кому-то.
— Да че ты с ним носишься, как с писаной торбой? — взорвался Клаус. — Русня! Её топтать надо, а ты... Может, он тебе в постели пригодится?
Лиам замер.
Медленно выпрямился. Медленно повернулся. Медленно, очень медленно подошёл к Клаусу.
— Что ты сказал?
Клаус понял, что ляпнул лишнего, но отступать было поздно.
— А то, — буркнул он, сжимая кулаки. — Ты с ним, как с бабой. Все видят.
Удар был мгновенным.
Лиам не бил кулаком. Он ударил ребром ладони в горло. Клаус захрипел, схватился за шею, повалился на пол. Лиам навис сверху, прижимая коленом грудь.
— Ещё раз, — тихо сказал он, — и я тебя прирежу, как свинью. Не за русского. За то, что ты, мразь, смеешь обсуждать мои действия. Ты понял?
Клаус хрипел и кивал. Глаза его вылезли из орбит.
Лиам поднялся, отряхнул колени.
— Ганс, проследи, чтобы этот урод больше не отсвечивал. А ты, — он повернулся к Лукасу, — пошли.
— Куда? — спросил Лукас.
— На допрос. Настоящий.
Часть 3: Лукас. Цена защиты
Лукас шёл за Лиамом, с трудом переставляя ноги. Руки висели плетьми, пальцы не слушались, но он почти не чувствовал боли. В голове крутилось одно: он за меня заступился.
Немец, враг, «Ворон-потрошитель» — заступился за русского пленного перед своими же.
Это ломало все шаблоны.
Они вышли в узкий ход сообщения, прошли немного, свернули в пустой блиндаж. Видимо, запасной или брошенный. Лиам закрыл за собой дверь, зажёг ещё одну коптилку.
— Садись, — кивнул на ящик.
Лукас сел. Смотрел во все глаза.
— Ты зачем это сделал? — спросил он.
— Что?
— Заступился.
Лиам усмехнулся. Зло, криво.
— Я не заступался. Я показал ублюдку его место. Ты тут ни при чём.
— Врёшь.
— Что?
— Врёшь, — повторил Лукас. — Ты мог просто послать его. Мог сделать вид, что не слышал. А ты напал. Потому что он сказал про тебя и меня.
Лиам шагнул вперёд, схватил Лукаса за грудки, приподнял.
— Ты, блядь, кто такой, чтобы говорить, вру я или нет?
— Тот, кто видит тебя, — спокойно ответил Лукас, глядя в глаза. — Ты злишься не потому, что он тебя оскорбил. Ты злишься, потому что он угадал.
Лиам замер.
— Что ты несёшь?
— Ты сам не знаешь, чего хочешь, — продолжил Лукас. — Убить меня хочешь? Убей. Я же вижу — не можешь. Отпустить хочешь? Не отпустишь. Держишь рядом. Почему?
— Заткнись.
— Потому что я тебе нужен. Не знаю зачем, но нужен.
Лиам ударил. В этот раз сильно, в челюсть. Лукас отлетел к стене, сполз по бревнам. Сплюнул кровь, поднял глаза и улыбнулся.
— Бей ещё, — прошептал он. — Всё равно не убьёшь.
Лиам стоял над ним, тяжело дыша. В голове было пусто и звонко. Он не понимал, что происходит. Не понимал, почему этот чёрноглазый псих лезет под кожу. Не понимал, почему руки помнят не только удары, но и то, как он прижимал его к стене, чувствуя чужое сердцебиение.
— Ты — проблема, — выдохнул он. — Ты моя самая большая проблема.
— Я знаю, — кивнул Лукас. — Но ты не избавишься от меня.
— Почему?
— Потому что я не дам.
Лиам смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри трещит по швам. Стены, которые он строил годами, рушились под взглядом этих чёрных глаз.
— Я ненавижу тебя, — сказал он тихо.
— Я знаю, — ответил Лукас. — И это лучше, чем равнодушие.
Часть 4: Ганс. Взгляд со стороны
Когда Лиам вышел из блиндажа, Ганс уже ждал его. Сидел на ящике, курил, смотрел куда-то в сторону.
— Поговорить надо, — сказал он, не глядя на Лиама.
— О чём?
— О том, что ты творишь.
Лиам замер.
— Я ничего не творю.
— Ты, блядь, влюбился в русского пленного, вот что ты творишь, — Ганс повернулся, посмотрел прямо. — Я не слепой, Шмидт. Я видел, как ты на него смотришь. Как ты за него впрягся. Как ты его трогаешь.
— Я его бил.
— Ты его трогал, — повторил Ганс. — Это разные вещи.
Лиам молчал. Кулаки сжались сами собой.
— Я тебя не осуждаю, — неожиданно сказал Ганс. — Война войной, а сердцу не прикажешь. Но ты пойми: здесь тебе этого не простят. Если узнают, что ты... ну, что ты не просто так его держишь — сгноят. И его, и тебя.
— Ничего такого нет, — выдавил Лиам.
— Пока нет, — согласился Ганс. — Но будет. Я таких взглядов насмотрелся. Ты ещё сам не знаешь, что с ним делать, но уже не отпустишь.
Он поднялся, похлопал Лиама по плечу.
— Решай, Шмидт. Или убивай его, или прячь так, чтобы никто не видел. Третьего не дано.
Ганс ушёл, оставив Лиама одного в темноте.
Лиам стоял, смотрел в небо и курил. В голове крутились слова Ганса, слова Лукаса, собственные мысли, которые он боялся признать.
— Твою мать, — прошептал он. — Твою мать, твою мать, твою мать...
Он знал, что Ганс прав. Знал, что это опасно. Знал, что надо убить русского и забыть.
Но когда он вернулся в блиндаж и увидел эти чёрные глаза, поднятые на него с надеждой (с надеждой, блядь!), он понял: не убьёт.
Не сегодня.
---
Конец шестой главы.