✮30
Сознание возвращалось к Феликсу медленно, как прилив к берегу. Но не через привычный липкий ужас кошмара, а через ощущение… тепла. Тяжёлого, равномерного тепла вдоль всей спины. И звук. Глухой, уверенный стук сердца, который был не его собственным.
Он лежал неподвижно, боясь шелохнуться, боясь разрушить этот хрупкий миг. Память о вчерашней ночи проступила чёткими, но не пугающими картинками: тёмный дверной проём, сонный взгляд Хёнджина, молчаливое приглашение под одеяло. И то самое «объятие», что до сих пор лежало на нём невидимым, но ощутимым грузом.
«Я не один… Со мной Хёнджин».
Мысль уже не была панической мольбой, а простой, ясной констатацией. Фактом.
Рядом послышалось лёгкое движение. Хёнджин, уже проснувшийся, лежал на боку и смотрел в окно, где сквозь шторы пробивался рассвет. Он чувствовал на себе взгляд и медленно повернул голову. Его лицо было спокойным, без намёка на удивление или вопрос, будто делить с ним кровать было самой естественной вещью на свете.
— Утречко — тихо произнёс он.
Феликс не ответил. Не смог. Но в этот раз тишина между ними была не болезненной пустотой, а тёплым, дышащим пространством. Он медленно, давая Хёнджину время отодвинуться, приподнялся на локте. Его взгляд упал на блокнот, лежавший на тумбочке.
«Он проснулся без страха. Без слёз. Просто… проснулся.
Его глаза всё ещё пустые, но в них нет той паники, что съедала его изнутри.
Господи, просто видеть его таким… спокойным… Кажется, я готов отдать за это всё что угодно»
Мысли Хёнджина прервало движение рядом с ним.
Феликс потянулся к блокноту. Его пальцы, всё ещё дрожа, вывели не слово, а неровный кружочек, из которого тянулись вверх и вниз палочки. Грубый, детский рисунок… солнца.
И протянул его Хёнджину.
Это был не «спасибо, что позволил остаться». Не «прости, что доставил неудобства». Это было нечто большее. Это было: «Я вижу, что наступило утро. И я хочу, чтобы ты тоже это видел».
Хёнджин взял блокнот. В его глазах что-то дрогнуло это была не улыбка, а нечто более глубокое, тёплое и щемящее.
— Да — он кивнул, его палец коснулся нарисованного солнца. — Скоро будет совсем светло. Пойду сделаю кофе
Феликс в ответ лишь опустил голову в едва заметном кивке. Но этого было достаточно.
Пока Хван возился на кухне, Феликс сидел на краю кровати, всё ещё закутанный в то самое одеяло. Он прислушивался к звукам, скрипнула дверца шкафа, зашипела кофемашина, зазвенела ложка в кружке. Обычные, бытовые, живые звуки. И они больше не пугали. Они были… музыкой. Музыкой нового утра. Музыкой его постепенно возвращающейся жизни.
Хёнджин стоял у столешницы и смотрел на две steaming кружки.
«Он нарисовал солнце. После всего, что с ним случилось, он нарисовал солнце... Воистину добрый мальчишка»
Это… гордость? Да. Гордость за него. И что-то ещё… Что-то, от чего хочется не просто уберечь его, а… быть рядом. Всегда.
Он взял кружки и понёс их в комнату. В его движении была не привычная осторожность охранника, а что-то новое. Мягкая, почти невесомая уверенность человека, который понял, что его присутствие не вредит, а помогает.
— Держи — он протянул одну кружку Феликсу, позволив тому самому выбрать.
Пальцы Ли осторожно обхватили тёплый фарфор. Он не пил. Он просто держал, чувствуя жар через стенки, смотрел на поднимающийся пар.
И в этот момент, глядя на его склонённую над кружкой голову, на его пальцы, вцепившиеся в тепло как в якорь, Хёнджин впервые поймал себя на мысли, которая пришла не из разума, а из какой-то более глубокой, инстинктивной части:
«Я хочу, чтобы каждое его утро начиналось так же спокойно».
Для Хвана это ощущалось странно. Во-первых потому что он много лет ни с кем не жил под одной крышей, а во-вторых он стал испытывать симпатию к врагу. Но ему нравилось это чувство, и он не хотел лишиться его.
А Феликс, вдыхая горьковатый аромат кофе, впервые за долгое время подумал, что, возможно, жить не так страшно. Особенно если ты не один.
— Что будем делать сегодня? — ненавязчиво спросил старший отводя взгляд на окно. — Скоро снова пойдёт дождь
На этот раз.. Ли отреагировал. Он взял блокнот и начал писать.
«Дом»
Единственная фраза на чистом листе.
— Хочешь остаться дома? Я не против. Но давай выйдем подышать свежим воздухом когда пойдёт дождь? Всё-таки затворничество это хуже чем кажется — брюнет улыбнулся. По-доброму смотря на младшего.
Когда рука Хёнджина легла на его плечи поверх одеяла, Феликс не замер от ужаса, как в тот первый раз. На этот раз его тело отреагировало иначе — едва заметным, глубоким вздохом, будто выпуская из лёгких воздух, который он не осознавая, задерживал.
Первой пришла не паника, а память. Память тела. Тяжёлое, спокойное тепло той же самой руки на макушке недели назад. Тогда это было спасением. Сейчас это было... подтверждением. Подтверждением того, что ничего не изменилось, что эта опора не разовая уступка его слабости, а что-то постоянное.
Затем пришло странное, почти забытое чувство. Позволение себе быть слабым. Он сидел, закутанный в два слоя защиты, один из хлопка, другой из человеческого тепла и понимал, что может просто сидеть. Не пытаться быть сильным, не извиняться за свою тишину, не заставлять себя улыбаться. Он мог просто быть этим сломанным сосудом, и его не отбрасывали как нечто ненужное, а бережно держали в ладонях.
И был третий, самый тонкий слой, тихая радость узнавания. Его нервная система, всё ещё настроенная на постоянное сканирование угроз, на этот раз не кричала: «ОПАСНОСТЬ!». Она прошептала: «Знакомо. Безопасно». Это прикосновение было тем же языком, на котором они разговаривали все эти недели, языком действий вместо слов. И Феликс понимал его без перевода.
Он не расслабился в этом объятии до конца. Глубинные мышечные зажимы, ставшие его панцирем, не исчезли за один день. Но он позволил весу этой руки остаться. Позволил теплу пропитать ткань одеяла и дойти до кожи. Позволил миру на мгновение сузиться до этого клочка дивана, где он сидел, укрытый с двух сторон — крышей дома и крылом человека, который стал этим домом.
И в самой глубине, под всеми этими слоями, родилась новая, крошечная мысль, похожая на тот нарисованный им солнце:
«Если так можно... если так бывает всегда... то, может быть, я и правда смогу... выжить».
— Не тревожься. Опасности нет, а если будет, то я тебе обязательно скажу
Хван поставил кружку с кофе на тумбочку, а после залез на кровать и сел на место, где он спал. Он похлопал по месту рядом с собой. Феликс долго колебался, но всё же решил сесть рядом. Он посмотрел на Хёнджина ожидая ответа на немой вопрос: «Зачем?»
— Там холодно. Заболеешь — Хван улыбнулся. — Давай поиграем? Мне такая старая игра вспомнилась
Ли потянулся за блокнотом и карандашом. Он нарисовал знак вопроса, затем показал Хёнджину.
— Она называется "Ладушки", ты когда-нибудь в это играл? — улыбнувшись проговорил старший.
Ли чуть видно покачал головой.
Когда Хёнджин предложил поиграть, первой реакцией Феликса было глубокое внутреннее недоумение, смешанное с инстинктивной настороженностью. «Ладушки»? Это звучало так... по-детски. Так нелепо по сравнению с тяжестью, что давила на его грудь все эти недели. Его разум, привыкший к постоянной бдительности, мгновенно просканировал ситуацию на предмет угрозы. Где подвох? В чём скрытый смысл? Это какая-то странная метафора или тест?
Но глядя на улыбку Хёнджина — не жалостливую, не снисходительную, а по-настоящему тёплую, почти озорную, — его защита дала маленькую трещину. Это не было похоже на терапию или лечение. Это было похоже на... предложение. Предложение просто побыть. Сделать что-то бессмысленное и простое, что не требовало ни слов, ни глубоких мыслей, ни воспоминаний.
Затем пришло смущение. Он, взрослый парень, переживший кошмар, должен хлопать в ладоши как малыш? Жар разлился по его щекам. Это чувство боролось с крошечным, давно забытым любопытством. А что, если...? А как это? Память услужливо подсказывала обрывки картинок — может, из далёкого детства, может, из фильмов, — где в эту игру играли счастливые люди.
— Хочешь попробовать? Это совсем не сложно
В глазах блондина читалось непонимание и неуверенность.
— Честно, это не сложно. Смотри. Сначала мы оба должны хлопнуть в ладоши, один раз — Хёнджин хлопнул в ладоши. — Потом моя правая рука и твоя левая должны соприкоснуться ладонями. А потом наоборот моя левая должна соприкасаться с твоей правой. Понятно? Так можно играть долго, можно со временем ускоряться, но лучше так не делать, можно запутаться — старший хихикнул.
Ли всем своим видом старался показать, что не хочет играть, но интерес взял верх. Он осторожно развернулся к Хёнджину смотрящему в окно. Потом он хлопнул в ладоши.
Брюнет повернулся к Феликсу. На его лице не читалось ничего кроме удивления. Он был счастлив как никогда, ведь начал потихоньку выстраивать физический контакт с младшим.
— Какой молодец — после этих слов Хёнджин тоже хлопнул в ладоши. — Мы должны хлопать одновременно. Давай заново
Феликс и Хёнджин одновременно хлопнули в ладоши. Потом Хван прикоснулся своей правой ладонью к левой ладошке блондина легонько хлопнув.
— Вот так надо. Понятно?
Ли уверенно кивнул. Он хлопнул в ладоши, а потом замер в миллиметре от ладони Хёнджина. Старший сам поддался на встречу и легонько коснулся его руки.
— Не бойся, в этой игре не существует победителя и проигравшего. По крайней мере в нашей точно нет. Ещё разок или не хочешь?
Вместо ответа Ли хлопнул в ладоши. Он с детским азартом хотел играть дальше.
Хёнджин был на седьмом небе от счастья. Он смог на время отвлечь младшего от его переживаний.
— У тебя так хорошо получается. Молодец. Ещё разок?
Так они и играли в ладушки на протяжении получаса.
В самой глубине сердца, когда Ли впервые хлопнул в ладоши, родилось странное, едва уловимое чувство, какая-то еле ощутимая надежда. Надежда на то, что может быть, его жизнь может снова состоять не только из тишины и страха, но и из таких вот маленьких, глупых и прекрасных моментов как эта безобидная игра.