✮28
Их альбом, выпущенный под самопровозглашённым лейблом «Rogue Notes», стал культурным взрывом. Он распространялся как вирус. От одного потрясённого слушателя к другому. Имя «Айка» снова было на устах у всех, но теперь его произносили шёпотом, с благоговейным ужасом. Самым обсуждаемым стал финальный, безымянный инструментальный трек. Критики писали о «саундтреке к экзистенциальному кризису», фанаты в слезах расшифровывали его как историю о потере и надежде.
Первым испытанием стал визит Софии, молодой, но проницательной журналистки. Узнав о её приезде, Феликс отступил в самую дальнюю комнату, его дыхание снова стало частым и поверхностным. Мир снова стучался в их дверь.
— Я не буду с ней говорить о тебе, — твёрдо пообещал Хёнджин, стоя на пороге. — Только о музыке. О нашем проекте
Старший не ждал ответа.Он просто констатировал факт, давая ему опору. Феликс, прижавшись спиной к стене, медленно кивнул.
В гостиной пахло свежезаваренным кофе. София, элегантная и собранная, сидела напротив Хёнджина, её диктофон лежал на столе между ними как мирный посол.
— Спасибо, что согласились увидеться, господин Хван Хёнджин. Ваш альбом... он задел за живое. Многие говорят, что это ваш ответ системе. «Императорский» указ, — она улыбнулась, пытаясь снять напряжение.
— Это был единственный честный выход — парировал Хёнджин, его поза была расслабленной, но взгляд оставался собранным, как у часового. — Когда система перестаёт служить искусству, искусство находит другие пути
— «Rogue Notes»... «Странные/Своевольные Ноты». Это вызов. Но музыка... она не только о вызове, не так ли? — София сделала небольшой глоток кофе, её взгляд скользнул по комнате, отмечая следы присутствия второго человека. Сдвинутый плед, вторую чашку на подносе. — Композиции, которые вы записали один, они полны силы, почти гнева. А вот та, что в середине, где появляется фортепиано... она иная. Более... уязвимая
— Мы работали над ней вместе, что от нас и требовалось изначально — ровно ответил Хёнджин, не поддаваясь на попытку разговорить его.
— Да, я слышу диалог. Будто два голоса. Один ваш, уверенный, ведущий. А второй... — она осторожно подбирала слова, — он отвечает не словами, а ощущениями. Дрожью струн, внезапной тишиной. Это невероятно глубокая работа
Хёнджин молча кивнул, давая ей продолжать.
— А последний трек... — голос Софии стал тише, почти благоговейным. — Тот, что подписан именем Ли Феликса. Он... он звучит как крик. Как крик из-за толстого стекла. Это не музыка для развлечения. Это самая настоящая исповедь
В воздухе повисло напряжение. Хёнджин почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он знал, к чему всё идёт.
— Господин Хван, все видят, что его нет. Все слышат эту боль в его музыке. Люди волнуются. Что я могу им сказать?
— Вы можете сказать, что Ли Феликс — соавтор этого альбома — его голос прозвучал твёрдо. — Что его музыка говорит сама за себя громче любых интервью. И что некоторые вещи не требуют слов, чтобы быть услышанными. Некоторые раны нельзя показывать, чтобы они смогли зажить
В этот момент из-за прикрытой двери в коридор донёсся звук. Не скрип, не шорох. Тихий, сдавленный, похожий на стон выдох. Это был не случайный шум. Это был... звук. Первый осознанный голосовой звук.
Хёнджин замолчал, сердце его ушло в пятки. София тоже замерла, её профессиональное спокойствие дало трещину, в глазах мелькнуло понимание и жалость. Она услышала то, что не предназначалось для посторонних ушей.
Из-за двери послышался быстрый отступающий шаг, а затем гробовая тишина.
София медленно поднялась, её лицо стало серьёзным. Она выключила диктофон.
— Кажется, мне пора. Простите, если была слишком навязчива. И... спасибо. За музыку. Она... исцеляет не только вас — она посмотрела на дверь, за которой не так давно находится Феликс, её взгляд был полон не любопытства, а уважения. — Передайте ему, что его эхо... оно долетело до людей
После её ухода Хёнджин нашёл Феликса в своей комнате. Тот сидел на полу, у кровати обхватив голову руками, его плечи судорожно вздрагивали. Но когда Хёнджин приблизился, он поднял лицо залитое слезами, но не от страха. Это были слезы шока, потрясения от самого себя.
Хёнджин не спросил ни о чём. Он медленно опустился рядом и тихо, почти беззвучно, констатировал:
—Ты издал звук. Молодец
Феликс просто смотрел на него широко раскрытыми глазами, полными немого вопроса. Он коснулся пальцами своего горла, как бы проверяя, его ли это. В этом жесте был и ужас, и изумление, и крошечная искра надежды.
— Уже вечер. Пора помыться. Или в ванную первым. Я пойду после тебя
Ли медленно поднялся с пола и пошёл к выходу из комнаты. Его шаги были неуверенными, Хёнджин хотел помочь ему дойти до двери, но побоялся даже прикоснуться к нему. Ведь помнил слова врача.
Спустя час Феликс вышел из ванной. Он вернулся в гостиную и снова сел на пол возле дивана. Это увидел Хёнджин. Ему не понравилось, что младший сидит на холодном полу.
— Заболеешь, сядь на диван
Тот ничего не ответил.
— Горюшко ты луковое
И тогда случилось это. Неожиданное.
Ладони Хёнджина обхватили его. Крепко, но не грубо. Без предупреждения, но и без агрессии. На мгновение всё внутри Феликса застыло в ледяном ужасе. Мышцы напряглись, инстинктивно готовясь к борьбе, к вырыванию. Его тело, помнящее грубые захваты, прочитало в этом прикосновении угрозу.
Но угрозы не последовало.
Его просто подняли. Легко, почти без усилий, как ребёнка. И мир перевернулся. На секунду он увидел комнату под странным углом. Потолок, стены, а потом его мягко опустили на диван.
И здесь шквал чувств обрушился на него с новой силой.
Его разум, обычно заполненный тревожным монологом, на секунду опустел, оставив лишь ощущение тепла там, где руки Хёнджина касались его тела, и тяжести пледа на ногах.
И когда Хёнджин погладил его по голове, это было не просто ласковым жестом. Это была точка в этом странном, молчаливом ритуале заботы. Краткое, твёрдое прикосновение, которое говорило: «Всё в порядке. Ты в безопасности. Я здесь».
Всё внутри Феликса дрогнуло. Он не потянулся навстречу, не расслабился. Он всё ещё сидел, застывший, переполненный этой гремучей смесью стыда, облегчения и потрясения. Но в самой глубине, под всеми этими слоями, тлела одна-единственная, едва уловимая мысль: «Он действительно видит меня. Даже такую... сломанную версию меня. И он... не отворачивается».
И когда Хёнджин ушёл, оставив его на диване, Феликс медленно поджал под себя ноги, закутавшись в плед, пытаясь сохранить это внезапное, согревающее тепло, не только физическое, но и то, что пробилось сквозь лёд в его груди.
На мир опускалась ночь и уже пора ложиться спать. Феликс и Хёнджин разошлись по своим комнатам. Один чувствовал страх в каждом шаге, а другой беспокоился за первого.
_______________________________________
Продолжение следует...