✮27
Идея Хёнджина висела в воздухе тяжёлым, но многообещающим облаком. Для Феликса планшет и блокнот сначала стали символами новой, пугающей реальности. Первые дни он просто смотрел на них, как на инопланетные артефакты, его пальцы отказывались прикасаться к экрану, а в голове звучал лишь навязчивый шепот:
«Не смогу. Не должен. Опорочу»
Но Хёнджин не давил. Он просто начинал работать сам. Садился за звуковую карту, включал синтезатор, и комната медленно наполнялась звуками и обрывками мелодий, ритмическими петлями, пробными аккордами. Он не спрашивал мнения, он просто позволял Феликсу присутствовать, быть свидетелем самого обычного, рутинного процесса творения.
Именно эта рутина стала лекарством. Не было нетерпеливых продюсеров, не было осуждающих взглядов. Был только Хёнджин, сосредоточенно хмурящий брови у монитора ноутбука, и тихий скрип его карандаша в нотной тетради. Мир сузился до безопасных размеров комнаты, где единственным требованием было просто быть.
Так пролетела ещё одна неделя.
Слушая, как Хёнджин бился над одним и тем же пассажем, Феликс почувствовал не тревогу, а раздражение. Звук был не тем. Он был слишком резким, слишком агрессивным. И прежде чем страх успел парализовать его волю, его рука сама потянулась и дрожащим указательным пальцем ткнула в динамик, а затем в сторону библиотеки семплов на экране.
Хёнджин замер. Он не стал восклицать «Наконец-то!» или хвалить. Он просто внимательно посмотрел на палец, затем на экран, кивнул и спокойно сказал:
— Понял. Слишком жёстко. Давай попробуем что-то мягче
Это был переломный момент. Не героический, а будничный. В этом простом действии не было места для старого «Айки», артиста мирового уровня. Был просто Феликс, чей слух, отточенный годами, инстинктивно искал гармонию. Его психосоматическое расстройство, забравшее речь, не тронуло самое главное — его музыкальный слух. Оно просто изменило язык, на котором он мог проявляться.
Работа закипела. Две готовые композиции Хёнджин, как и говорил, записал сам. Третью, ту самую, рождённую в их первый «музыкальный» диалог, они аранжировали вместе. Феликс слушал, кивал или качал головой, тыкал пальцем в экран, чтобы изменить звучание того или иного инструмента. Это был изнурительный, но исцеляющий процесс. Проходя через него Ли медленно направлялся к излечению. А Хёнджина это выматывало, но он не смел показать своих настоящих чувств. В какие-то моменты ему хотелось наорать на младшего за его беспомощность. Но он тут же давал себе мысленную пощёчину. Потом уходит в другую комнату, ту, где младший не мог его услышать и давал себе настоящую, больную, сильную пощёчину. Он буквально бился головой об стену, за то, что подумал о том, что хочет наорать на Феликса. В эти моменты им двигало ни что иное как чувство собственной вины.
Ли был похож на сапёра, разминирующего собственную душу. Каждый звук мог быть расправой, каждый аккорд отголоском кошмара. Были дни, когда он заходил в студию-гостиную, и его тут же охватывала паника, заставляя выходить обратно. Но Хёнджин лишь делал паузу, ждал, а потом начинал играть ту самую, тихую, спокойную мелодию их вечерних «диалогов».
Почему-то Хван был рад тому, что лейбл отказался от них. Теперь у него появилось множество свободного времени, чтобы присматривать за Феликсом и за тем, чтобы их общий проект, их тихий, но такой громкий ответ миру, увидел свет.
Он видел, как сквозь трещины в ледяной броне блондина пробиваются первые ростки. Не радости, пока ещё нет, но цели точно. Огромная, всепоглощающая усталость от страха понемногу сменялась сосредоточенной усталостью от работы. Феликс начал оставлять в студии маленькие знаки: карандаш, положенный на определённой странице нотной тетради, наушники, аккуратно развёрнутые в его сторону. Это был его безмолвный способ сказать: «Я вернусь. Я ещё не закончил».
И вот настал день, когда Феликс остался в гостиной один. Он сел перед роялем, и его пальцы, всё ещё дрожа, потянулись не к одной клавише, а к нескольким. Он играл не мелодию, а ощущения. Глухой, давящий бас был страхом. Высокие, звенящие, обрывистые ноты были паникой. Длинная, затухающая вибрация была тишиной, в которую он погружён.
Блондин записывал это днями, выплёскивая на цифровые дорожки всю свою боль. Это была не музыка для чьего-то уха, это была операция по извлечению яда.
Их мини-альбом стал не просто обычной музыкой. Он стал манифестом. Историей боли, страха, тишины и медленного, мучительного возвращения к жизни. И самой пронзительной на нём была последняя, инструментальная композиция, автором которой значился Ли Феликс. Она была тихой, местами обрывистой, полной щемящей тоски, но в её финале пробивался чистый, одинокий, но не сломленный звук рояля. Звук, похожий на ту самую, единственную клавишу, которую он однажды осмелился нажать.
Когда Хёнджин впервые прослушал готовый трек от начала до конца, он не сказал ни слова. Он просто подошёл к Феликсу, сидевшему на полу с поджатыми коленями, и сел рядом. Они сидели так в тишине, слушая эхо только что отзвучавшей музыки, которая висела в воздухе, как откровение. Феликс не плакал. Он просто дышал, и его дыхание впервые за долгие недели было ровным и глубоким.
Он не пел. Но он звучал. И этот звук был сильнее любого крика.
_______________________________________
Продолжение следует...
Тгк: Naemaru
https://t.me/naemaru_miromaru