✮26
Дорога до дома Феликса прошла в напряжённой тишине, которую нарушал лишь рокот мотора. Хёнджин периодически бросал взгляды в зеркало заднего вида. Ли младший сидел, закутавшись в его куртку, его взгляд был обращён внутрь себя. Каждый поворот, каждый светофор, всё заставляло его вздрагивать, пальцы становились белее кости когда впивались в ткань сиденья.
Подъехав к дому, они увидели на улице двух человек, а именно Джисона и Минхо. Они нервно прохаживались, явно ожидая их. Увидев машину Хёнджина, они замерли.
Хван вышел первым, заслонив собой дверь.
— Всё в порядке — тихо сказал он, прежде чем они успели что-то спросить. — С ним всё в порядке. Мы за вещами
Минхо, обычно язвительный и резкий, смотрел на заднее сидение с непривычной для него тревогой.
— Он... как вообще?
— Жив — отрезал Хёнджин. — Этого достаточно. Пойдёмте, быстрее соберём его вещи. Ему дискомфортно находиться вне дома
— Ты уже для него новый "дом" — прищурившись спросил Джисон.
— А что делать? Если я оставлю его здесь, то неизвестно как он себя поведёт. И врач сказал, что ничего вокруг него менять нельзя. Сейчас самое главное обычная рутина
— Ладно, позже об этом поговорим
— Нет. Мы приехали только за вещами
Минхо кивнул, его лицо было серьёзным.
— Мы уже договорились с охраной, нас пропустят
В квартире Феликса было пусто и тихо. Пыль даже не успела осесть с тех пор как Ли перестал там жить. Джисон наводит уборку почти каждый день.
Хёнджин, следуя указаниям блондина, который в лучшем случае показывал пальцем или писал односложные слова в блокноте, собрал необходимые вещи в сумку: одежду, несколько личных мелочей, три пары обуви. Джисон и Минхо помогали молча, их обычная болтливость утонула в гнетущей атмосфере этого места. Каждый чувствовал призраков, оставшихся здесь после исчезновения Ли.
Вернувшись с вещами, Хёнджин нашёл в почтовом ящике номера своей квартире официальный конверт от лейбла.
Они поднялись в квартиру на лифте, затем Хван помог Феликсу раздеться и дойти до гостиной. Там он усадил его на диван, укрыл пледом и принёс тёплый чай.
Потом Хёнджин вспомнил о концерте. Он вскрыл его и прочитал вслух ровным, бесстрастным голосом, стоя к Феликсу спиной, чтобы не давить взглядом: «...в связи с нарушением условий контракта и срывом промо-тура... убытки... юридическая ответственность...»
Он замолкает. Слышит, как сзади скрипит карандаш.
Феликс пишет в блокноте и протягивает ему. Всего три слова, но это первый шаг к осознанию:
«Я ВСЁ ИСПОРТИЛ»
Хёнджин поворачивается, берёт карандаш и выводит под ними свой ответ, крупно и чётко:
«НЕТ. ЭТО ОНИ НАС ИСПОРТИЛИ»
Он не утешает. Он перекладывает вину туда, где ей и место. Феликс смотрит на эти слова, и в его глазах что-то шевелится, это не облегчение, а начало переоценки.
Позже, когда напряжение дня висело в воздухе тяжёлым одеялом, Хёнджин подошёл к роялю. Он не играл какую-то популярную музыку. Он извлекал из инструмента тихие, простые аккорды. Мелодию, рождённую здесь и сейчас.
Феликс сидел на полу, обняв колени, и слушал. Потом его рука потянулась к карандашу. Но он рисовал не слова. Он рисовал ноты. Кривые, детские, но это — его ответ. Его способ сказать:
«Я слышу тебя. Не пытайся починить сломанное. Прежним я не стану...»
Хёнджин видит это, и его игра меняется. Он играет более тревожный мотив — линии Феликса становятся резче. Он переходит на спокойную, умиротворяющую мелодию — и слова на бумаге становятся плавнее, округлее. Это их первый диалог, настоящий и глубокий, без единого слова.
В конце Феликс подошёл к роялю. Он замер на мгновение, а потом одним пальцем, с невероятным усилием, нажал одну-единственную клавишу. Чистый, тихий звук вибрировал в воздухе.
Он не пел. Но он издал звук. Добровольно. В ответ на музыку.
Хёнджин не аплодировал, не улыбался. Он просто смотрел на него и кивал. И в этой тишине, после дня, полного битв, рождалось новое понимание. Они уже не жертва и спаситель. Они две ноты в одной мелодии, которая только начинала складываться в песню.
Именно тогда у Хёнджина родилась идея. Решение, которое было вызовом.
Прошло три дня.
Хван положил перед Феликсом чистый блокнот и планшет с музыкальным софтом.
— Слушай, — сказал он, и в его голосе не было места для возражений. — Лейбл от нас отказался. Хорошо. Мы не будем просить и ползать. Мы выпустим альбом сами. Мини-альбом. Нас двое. В нём будет четыре трека
Феликс уставился на него широкими глазами, полными паники. Внутри всё сжалось. Ещё одна стена, ещё одно требование, ещё одно доказательство того, что он обуза, проблема, «сорванный промо-тур». Его мир, и без того сузившийся до размеров безопасной комнаты в доме Хёнджина, грозился рухнуть под тяжестью этих слов.
«Альбом»
Это слово отзывалось эхом бесконечных репетиций, давящих ожиданий, грубых прикосновений похитителей и сладкого, удушливого запаха хлороформа. Нет. Только не это.
— Две песни я написал давно — продолжал Хёнджин, не обращая внимания на его испуг, будто не видя, как земля уходит из-под ног Феликса. — Одну мы сделаем вместе. А последнюю... последнюю напишешь ты. Не словами. Музыкой. Нотами. Как в тот вечер
И тут что-то дрогнуло.
«Как в тот вечер»
Эти слова обожгли немного иначе. Они не тащили его назад, в ад студии. Они вели вперёд — к тихому роялю, к разлитому в воздухе доверии, к той единственной клавише, которая прозвучала как его собственный, крошечный вызов миру. Это был не приказ, а... предложение. Возможность. Страшная, немыслимая, но его собственная.
Это был безумный план. Но в этом безумии была железная логика. Это была работа, цель, которая вытащит Феликса из пустоты и даст ему голос, пусть и безмолвный.
— Пускай мы лишились покровительства, но мы остались собой. Ты всё ещё Айка, а я все ещё Император. Нас знают люди по всему миру. Что нам помешает создать собственный лейбл? Да ничего. Я займусь документацией...
Феликс слушал, и сквозь толщу страха и апатии в нём начинало шевелиться что-то забытое. Что-то похожее на интерес. На азарт. Хёнджин не просто укрывал его от мира. Он предлагал им вдвоём построить свой собственный мирок. С нуля. Без правил, написанных другими.
И тогда прозвучали последние слова. Тихие, но твёрдые, как обет:
«...а ты просто отдыхай. Восстанавливайся столько, сколько потребуется»
Всё внутри Феликса замерло.
Эти слова обрушились на него не звуком, а ощущением. Таким же тяжёлым и спокойным, как та ладонь на его макушке. Это было разрешение. Не просто на молчание, а на время. На то, чтобы быть сломанным. На то, чтобы не оправдываться за свою медлительность, за свои страхи, за свою «испорченность».
В них не было ни капли нетерпения или негодования, ни тени условия «я тебя спасаю, а ты будь хорошим». Была лишь безграничная, терпеливая уверенность и забота. «Я строю для нас будущее, а твоя единственная работа просто жить. И, если сможешь, потихоньку заживлять раны».
Ледяной ком в его груди, сковывавший его с того дня, дрогнул и дал ещё одну, на этот раз более глубокую трещину. Из неё хлынуло... облегчение. Столь оглушительное, что на мгновение перекрыло весь страх.
Он почувствовал себя понятым. Принятым. Не тем, кем он был, и не тем, кем он должен стать, а тем, кто он сейчас — молчаливым, напуганным, сломанным. И этому «сейчас» Хёнджин даровал право на существование неограниченное во времени.
Его пальцы, всё ещё дрожащие, медленно потянулись к планшету. Он не включил его. Он просто положил на него ладонь, чувствуя прохладу стекла. Это был не жест согласия на альбом. Это был жест доверия к тому, кто дал ему самое ценное. А именно время и право на свою боль.
_______________________________________
Продолжение следует...