Чужая боль.
От лица Дастан.
Мы помирились.
Не так, как в фильмах — без обещаний навсегда и громких слов.
Просто стало тише.
Томирис улыбалась, снова была рядом, и казалось, что всё возвращается на свои места.
Утром я вышел из дома раньше обычного.
Воздух был холодный, прозрачный — такой, в котором мысли звучат громче.
И тогда я увидел её.
Она сидела на скамейке у подъезда, сгорбившись, будто ночь вытянула из неё все силы.
Та самая женщина.
Мать Айлин.
Я сразу понял, что разговор будет тяжёлым.
— Извините, — сказала она, поднимая глаза. —
Нам нужно поговорить.
Я кивнул.
— Вы мама Айлин, да?
— Да.
Я сел рядом. Между нами было расстояние, но напряжение чувствовалось кожей.
Она долго молчала. Потом вдруг заплакала. Не истерично — тихо, надломленно.
— У меня жизнь была не сладкая... — голос дрожал. —
Я рано осталась одна. Муж пил. Бил. Я выживала как могла.
После её отца появился другой мужчина.
Я думала, что он станет опорой.
Я слушал. Не перебивал, но напрягся.
— Я не смогла её защитить, — продолжила она. — Он бил её.
Не всегда... не каждый день...
Но когда бил — я отворачивалась.
Говорила себе, что это воспитание.
Что она сама виновата.
Я выдохнул. Мне стало холодно.
— Вы понимаете, что вы говорите? — тихо спросил я.—Знаете , в каком состоянии я ее нашел?
Она кивнула, всхлипывая.
— Я знаю...
Я не защитила собственного ребёнка.
Я медленно выдохнул.
— Я видел последствия, — сказал я жёстче, чем хотел. —
Знаете, что делает насилие с человеком?
Она подняла на меня глаза.
— Она не спит ночами.
Она тушит боль алкоголем.
Она не умеет отличать заботу от боли.
Она цепляется за людей, потому что боится остаться одна.
Мать Айлин закрыла лицо ладонями.
— В Алматы... — продолжил я, —
она пережила слишком много для своего возраста.
И вместо поддержки вы пришли на базу и унизили её при коллегах.
— Я не хотела... — прошептала она.
— Но сделали, — твёрдо сказал я. —
И это был ещё один удар.
Она правда не всегда понимает, что делает. Потому что её никогда не учили быть в безопасности.
Мы сидели молча.
Я вдруг поймал себя на мысли, что защищаю Айлин даже сейчас.
Даже перед её матерью.
— Она добрая, — сказал я тише. —
Просто сломанная. Очень глубоко.
Мать кивнула.
— Я это понимаю... слишком поздно.
Я встал.
— Я не знаю, сможете ли вы что-то исправить, — сказал честно. —
Но если хотите помочь — перестаньте её ломать дальше.
Женщина кивнула.
— Я хотела забрать её... спасти...
— Спасать нужно было тогда, — ответил я честно. —
Сейчас ей нужна не жёсткость, а тишина и терапия.
Я ушёл, чувствуя странную тяжесть в груди.
Айлин...
Маленькая девочка, которой рано пришлось повзрослеть.
Девушка, которая выживает, а не живёт.
Я понимал её больше, чем когда-либо.
И всё равно знал одно:
каким бы сильным ни было сочувствие,
какой бы больной ни была эта связь —
у нас нет будущего.
Потому что любить — это не значит постоянно спасать.
А с ней я всегда тонул вместе.