Тишина громче боли.
Айлин перестала выходить из дома.
Дни сливались в один — плотный, серый, безвкусный. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и не чувствовала ни времени, ни голода. Телефон разряжался рядом, но она не тянулась к нему. Сообщения с работы оставались непрочитанными. Камера пылилась в углу комнаты, будто напоминала о жизни, к которой она больше не принадлежала.
Она почти не ела. Иногда пила воду — и то машинально.
Мысли крутились по кругу, каждый раз возвращаясь к одному и тому же:
я всё разрушила сама.
Дастан это заметил.
Сначала — отсутствие на базе. Потом — тишину там, где раньше была Айлин. Он спрашивал мельком, не напрямую. Ответы были уклончивые. И он понял.
Она сделала свой выбор.
А он — свой.
Он больше не вмешивался.
Он знал, что если снова пойдёт за ней — будет только хуже. Поэтому просто жил дальше: тренировки, матчи, восстановление. Рядом всё чаще была Томирис. Лёгкая, спокойная, без надломов. Они гуляли по вечерам, смеялись, сидели в шумных местах, где не нужно было говорить о боли. С ней было просто.
И именно это пугало.
А Айлин в это время злилась. На себя — больше, чем на кого-либо.
Однажды вечером она резко встала с кровати, будто что-то внутри неё щёлкнуло. Посмотрела в зеркало: впалые щёки, потухшие глаза, растрёпанные волосы.
— Хватит, — прошептала она себе.
Она собралась быстро, почти нервно. Чёрная куртка, тёмный макияж — как броня.
И снова ночной бар.
Снова громкая музыка, мигающий свет и алкоголь — единственное, что хоть ненадолго заглушало мысли.
Она пила быстро. Не чтобы веселиться — чтобы не чувствовать.
В какой-то момент рядом оказалась девушка. Случайный взгляд, случайное слово — и слишком много напряжения для одного вечера.
— Смотри, куда идёшь, — бросила та.
— Отвали, — резко ответила Айлин.
Дальше всё произошло быстро. Слова стали громче, расстояние — меньше. Кто-то толкнул, кто-то ответил. Айлин уже не контролировала себя. Она толкнула девушку со всей силой, та упала, она села на нее. Вспышка — и удар. Потом ещё один. Кровь, крики, паника.
Музыка оборвалась.
— Полиция! Все отошли!
Айлин сидела на холодном полу, тяжело дыша, с разбитой губой и дрожащими руками в крови. Она смотрела в одну точку и вдруг ясно поняла:
она не убегает от боли —
она тонет в ней.
Мигалки ослепляли. Наручники защёлкнулись на запястьях.
И в этой жёсткой, унизительной тишине Айлин впервые подумала не о себе.
Если бы Дастан это увидел...
Но он не видел.
И, возможно, это было к лучшему.