Принц по ГОСТу.

Я закатила глаза, снова выходя из шалаша и раздраженно сдувая прядь волос с лица. Набрав воздуха в грудь, я торжественно изобразила одинокого ленивого дятла. Из шалаша раздалось сиплое и высокомерное: «Войдите!». Я осторожно отогнула ветошь, опуская ее так, словно пытаюсь попасть домой после удачного дня рождения подруги, повторяя себе: «Веди себя как обычно!», слыша, как в комнате ворочаются родители.

— Ну вот опять! А ноги вытирать тебя не учили? — насупился дед, пока я смотрела на мусор, устилающий пол его шалаша. Молча сопя, я снова отогнула «дверь» и стала демонстративно шоркать ногами по траве. Вот так всегда! Пришла любовь, вся такая счастливая, радостная, просто влетела на крыльях, а тут раздается гнусавое: «Стучаться надо! А ноги вытирать не учили?». Нет, Купидону, определенно проще, чем мне, ибо он поражает дистанционно…

— Достаточно! Присаживайся! Только дверью не хлопай! Не в шалаше живешь! — на меня смотрел грязный, заросший дед в лохмотьях и белесыми рыбьими глазами навыкате, спрятанными под кустистыми седыми бровями. — Здороваться тебя не научили! И что за неподобающий вид! Ты в кабинет к ректору пришел!

Я шумно втянула воздух, чувствуя, что мой словарный запас, который может емко охарактеризовать ситуацию, очень просится наружу. Амуру имени меня срочно нужен противогаз!

— Я вызывал тебя! Твое поведение просто безобразно! Ты — позор Академии! Ты проявил неуважение к ректору! — авторитетно заявил «пострадавший», пугая меня, вестницу любви, своим половым детерминизмом.

— У меня для вас письмо! — терпеливо и доброжелательно заметила я, и протягивая ему послание. В следующий раз пусть расписывается в получении!

— Хм… — прищурился «ректор», сопя и насупив кустистые брови. Он почесался и снова уставился на бантик с некоторым подозрением. — Это — очень важное письмо! Я его ждал!

Уже легче! Я — то думала, что придется на пальцах объяснять ему про тычинки и пестики, а тут он сам, кажется, догадался по кокетливому бантику о цели моего визита. Нет, я бы сейчас с удовольствием занюхала бы конвертом, чтобы иметь возможность продолжить разговор.

— Оставляйте! — властно кивнул мне дед, хватая письмо, поворачиваясь ко мне спиной и ковыляя в сторону рассохшегося ведра. Он уселся на него поудобней, развернул письмо, даже не читая и стал мять его в руках…

— Хорошая бумага! Сейчас я ее подпишу! — радостно бухтел дед, пытаясь помять ее как следует, но я бросилась к нему и выхватила из рук послание.
— А прочитать? — возмутилась я до глубины души столь циничным отношениям к чужим чувствам.

— Я никогда не читаю бумаг! Я их просто подписываю! — заявил мне «ректор», сопя от негодования. — Читать — вредно для зрения!

— Давайте я вам ее прочитаю. Мне зрения не жалко, — я развернула бумажку, сглотнула и начала читать вслух, пытаясь передать все чувства. — Милый, любимый, единственный… Я постоянно думаю о тебе. С того момента, когда я впервые увидела тебя, уже не могу забыть…

Хм… Я тоже до сих пор под впечатлением от нашей первой встречи.

— Ты снишься мне, и я не нахожу себе места… Даже стая ворон за окном кажется мне…

— Ворон? — дед дернулся, а потом затряс головой, расставляя руки, словно крылья. — Я — ворон! Кар-р-р! Кар-р-р! У меня повредили крыло! Кар-р-р! Я пытался взлететь… Залезал на самое высокое дерево!

Он поднял руку, за которой стелились грязные лохмотья, намекая мне, что не подлая гравитация, а именно дыра в «крыле» не дает ему, бедняжечке, стать местным Икаром. Где-то переглядывались братья Райт, Монгольфье и остальные покорители неба, скорбно отщипывая от своих лавров букетик на могилу новатора.

— Короче, — сглотнула я, пятясь назад и глядя, как «герой-любовник» размахивает руками, свирепо вращая глазами. — Тебя любят!

— Кар-р-р! Моя госпожа! Моя хозяйка! — орал дед, пытаясь улететь. Я, конечно, понимаю, что любовь окрыляет, но почему-то мне казалось, что это — образное выражение.
— Моя госпожа! Я предан тебе! — дергался бывший ректор, который решил взять дополнительные часы «налета». — Моя королева! Моя богиня! Забери меня! Я — твой верный слуга! Кар-р-р!

Я осторожно вышла из «кабинета ректора», стараясь не «хлопать» дверью, и ускоренным шагом двинулась обратно, чувствуя, что оглядываться и сбавлять темпы мне почему-то не хочется. Я шла по лесу, с одной стороны радуясь, что благодаря купидону имени меня, два влюбленных сердца смогут объединиться, а с другой стороны я было стойкое впечатление, что пора открывать «Шалаш 2», разбирая психологические отклонения всех участников недостроя имени «Большой и Чистой»!

Немного отдышавшись и сбавив шаг, я смотрела на черные башни замка, на замшелые стены и понимала, что расколдовать его может только капитальный ремонт. Уже темнело, а я ловила себя на мысли о том, что снова мысленно танцую, вспоминая, как дрожала от напряжения моя рука. Тадам! Тададам!

Я вальсировала, слыша хруст сучьев под ногами и шорох листьев. Тадам! Тарам! Словно меня околдовали, я закрываю глаза и вижу его улыбку и синие глаза. Я ловлю себя на мысли, что все мы смертельно больны, а любовь — это всего лишь анестезия, которая притупляет страх, боль и отчаяние. Любовь — это сладкое лекарство, которое мы пьем маленькой ложечкой, на секунду растворяя горечь несбыточных грез и поражений.

Может быть, кто-то скажет мне, что принцы — неисправимы; что после всего, что они со мной сделали, я должна обрасти шкурой ненависти и научиться выть при мысли о том, что мне еще с ними нянчится, но я действительно хочу вырвать их из мира приторной лести, розовых соплей, фальши, лицемерия и зализанной самооценки.

Может потому, что мой отец когда-то занимал неплохую должность, а все вокруг называли меня «маленькой принцессой»? Помню, как носились со мной в детском саду, как на каждом утреннике давали самую лучшую роль, как дети спешили со мной подружиться, хвалили мои платья и игрушки. Все вокруг говорили о том, какая я красивая, замечательная и талантливая. Помню, знакомые восхищались, сюсюкались, а я принимала лесть и желание «подмазаться к папе» за безмерную любовь к моей маленькой персоне. Мне было плевать, сколько стоит кукла, мне было все равно, сколько стоят платья, пальтишка, конфеты, я лишь удивлялась, почему родители Саши не могут купить ей такую же красавицу вместо ее лысого, разукрашенного фломастерами пупса, а родители Сережи зашивают его куртку. Это же некрасиво, когда на рукаве заплатка! Мы такие вещи просто выбрасываем! А Лена однажды сказала, что дома нет даже хлеба. Но что я тогда возьми да и ляпни что-то вроде: «Ешьте конфеты. Они вкуснее»! Я искренне недоумевала, как это в доме может не быть конфет, печенья, апельсинов? Как? Это продолжалось до того самого дня, когда папу сместили с должности. Я не понимала, что происходит, сплевывая на дорогое пальтишко грязный, мартовский снег под злорадные крики бывших «друзей». В этот день я стала «просто Настей». Настей, которой больше не будут «натягивать оценочки», Настей, у которой не осталось подруг, Настей, которую дома ждет обычная гречка, Настей, которая может надеяться только на себя.

Принцы уверены в том, что их счастье будет длиться вечно, что они никогда не столкнуться с реальными трудностями. И я в это верила, швыряя в стенку кисловатый апельсин, отрезая волосы дорогущей кукле и смеясь над старыми туфлями одноклассницы — сироты, которую воспитывает бабушка.

— Я хочу, — прошептала я, отгоняя чувство мучительного стыда за прошлое, кутая руки в хламиду и выдыхая пар. — Я хочу, чтобы принцы убедились в том, что корона — всего лишь украшение для головы. Чтобы они перестали думать короной… Я не хочу, чтобы они все потеряли, как я. Просто, я хочу, чтобы они наконец-то перестали быть принцами, оставаясь при этом принцами. Как-то так!

Я сглотнула, зябко кутаясь и открывая дверь замка. Возле моего кабинета стояла Мадемуазель Шарман, воровато оглядываясь и бросая на меня взгляд шпиона из дешевого боевика.

— Ну как? — прошептала она, с надеждой глядя на меня. — Отдала? Как он? Что сказал? Что с ним? Все рассказывай!

Я поджала губы, а потом выдала самую оптимистичную из всех улыбок, аккуратно преподнося действительность.

— Он был рад! — улыбалась я, глядя, как меняется выражение лица Шарман. Она сморщилась, как грецкий орех. Ее белую, отштукатуренную макияжем щеку прорезал канал слезы, — Сказал, что долго ждал письмо… Он говорил, что вы — королева, богиня, госпожа и хозяйка! А еще он повредил крыло…

— Неужели!!! — воскликнула Шарман, глядя на меня с таким страданием, словно дата похорон уже назначена, а я лишь уточнила детали. — Крыло? Бедненький! Как же ему больно… Слушай!

Она посмотрела на меня с такой мольбой, что из одноразового купидона — волонтера, я стала превращаться в профессиональную сваху.

— Понимаешь, я очень переживаю… Хочу с ним встретиться, но… Но мои женские чары на него почему-то не действуют! — воскликнула Шарман, сжимая в руках платочек. — Может, я чего — то не понимаю… Но… Могла бы ты… оказать мне одну услугу…

Я чувствовала, что кто-то уже выстилает ковровой дорожкой моих добрых дел кратчайший путь в ад…

— За определенное вознаграждение… Скажем так, я знаю то, чего не знают другие, — Шарман подмигнула мне так, что у нее склеились ресницы на глазу. — Я хочу пойти на свидание… Чтобы закрепить результат, я должна знать, что нравится мужчинам… Я — то знаю, но … боюсь ошибиться… У меня нет права на ошибку! Мы должны тщательно подготовиться!

У меня, конечно, есть предположение, что нашему герою — любовнику может понравиться смирительная рубашка, кусок мыла и бритва, но с подарками мы пока не будем торопиться.

— Слушай, — осторожно и деликатно заметила я, понимая, что слава победителя драконов, почему-то сильно подпортила мне настроение. — Ты точно уверена, что он тебе нужен? Мне показалось, что он тебя… недостоин! Мужчина, который не решается сделать первый шаг…

— Он просто очень робкий! — с мечтательной улыбкой вздохнула Шарман, собрав руки на груди. — Стеснительный!

— Понимаю, что с милым рай и в шалаше… А там … у него… Дует… Холодно, — объясняла я, представляя обитель любви из веток, говна и палок.

— Обнимет — будет тепло! — отмахнулась Шарман, пока я пыталась воззвать если не к ее разуму, то хотя бы к ревматизму.

— Мне показалось, что вы — разные. Слишком разные! — продолжала я, чувствуя, что премию «Демотиватор Академии» мы честно поделим с призраком пополам.

— Глупости все это, — возразила Шарман, витая в облаках любви. — Поговори с нашими! Я хочу узнать все, что может понравиться мужчине! Одежда, цвет губ… Разузнай все, что только можно! Что может ему понравится? Аккуратно, деликатно… Чтобы они ничего не заподозрили… Мы должны сразить его наповал!

Родители научили меня конспирации, а жизнь — контрацепции, поэтому я поклялась быть самой осторожностью в данном вопросе. Шарман удалилась, а я вернулась в свой кабинет, постанывая при виде привычной горы свежих писем. Я плюхнулась в кресло и села их разбирать.

«После того инцидента, когда вы не позволили забрать нашего сына, унизили наше достоинство обыском, указом Его Величества, вы признаны на территории нашего королевства — государственной преступницей! При пересечении границы, вам отрубят голову! С уважением Его Величество Гордон Пятый».

Замечательно! Всегда мечтала потерять голову от местных красот! Я распечатала еще одно письмо: «… нанесли оскорбление в нашем лице всему королевству! В случае, если вы пересечете его границы, вас заточат в тюрьму без права помилования!».

Скромненько, мрачненько и со вкусом! Гуманизм — наше все! Письма следовали одно за другим… «… вас ждет виселица, стоит вам только пересечь наши границы, за чудовищный акт унижения!», «… посадят вас на кол (привселюдно)…», «… линчуют…», «… закуют в колодки и заморят голодом…», «… забьют камнями на главной площади…», «… четвертуют…», «… утопят в море…»!

Ух-ты! Я теперь знаю, где есть море! Какая прелесть! Что у нас тут дальше? «… подвергнут пыткам и замуруют в стену…». Ничего, ничего! Зато буду, как за каменной стеной! «… отдадут на растерзание диким зверям на потеху публике…». Какая прелесть! Желательно оголодавшим хомячкам! И… «… затравят собаками…».

Я молча взяла чистые листы, написала и растиражировала одну и ту же фразу: «Не дождетесь!», поставила свою роспись и запаковала в конверты. Отпуск превращался в отпуск грехов… «А кто приедет к нам, тот сразу ахнет! И для кого-то жареным запахнет!», — пропело что-то внутри меня, и тут я подозрительно принюхалась. Пахло горелым… Я снова принюхалась, срываясь с кресла… Выйдя в коридор, я почувствовала, что запах никуда не исчез, и даже наоборот, подозрительно усилился…

Я шла по коридору, принюхивалась, понимая, что очень скоро рядом с шалашиком предыдущего ректора будет стоять еще один, уже мой. А если это действительно пожар, то рай в шалаше придется искать всем!

— Чувствуешь запах? — поинтересовалась я, оглядываясь по сторонам.

«Спасибо, что напомнила мне, что я не дышу! Твоя тактичность приводит меня в восторг!», — проступило обиженное на стене.

— Отлично! Можно экономить на духах! — отозвалась я, снова принюхиваясь. А у нас случайно ничего не горит? Ну мало ли? Вдруг ты на плиту молоко поставил? Нет? Не ставил?

Я быстрым шагом шла в сторону башни принцев, а потом распахнула дверь, чувствуя, как в легкие ворвался горький и противный дым, застилая глаза и разъедая их!

— Ты чего мне не сказал! — заорала я, бросаясь внутрь, но чувствуя, как меня удерживают за плечи.

— Я не могу контролировать весь замок сразу, — послышался голос, пока я отчаянно вырывалась.

— Буди преподавателей! — орала я, видя, как валит едкий дым и горит странное, голубоватое пламя. — Вода! Сможешь принести воды?

Стоило только полить огонь водой, как он к моему ужасу разгорелся еще ярче и сильнее, словно в ведре была не обычная вода, а керосин…

— Ничего себе! — шарахнулась я, округляя глаза. Я бросилась туда, откуда валил дым, в надежде, что еще удастся кого-то спасти…

— Не позволю тебе рисковать своей жизнью! — кричали на меня, пока я отчаянно вырывалась. Наверное, жертвы маньяка орут слегка потише.

— Я что тебе сказал, противная девчонка? Не позволю! — слышала я голос, чувствуя, как меня держат в железных тисках. — Полезешь в огонь — я лично убью тебя! Ты меня поняла?

На крик уже сбегались преподаватели. «Ее в башню не пускать! Под страхом смерти!», — появилось на стене, а я почувствовала, что свободна, чуть не потеряв равновесие. Из клубов дыма вытаскивали принцев.

— Живы, — вздохнул с каким-то сожалением Винсент. — Дыма наглотались… Ничего, придут в себя…

Три… Четыре… Пять… Шесть… Семь… Восемь… Девять… Десять. Десять?

Я смотрела, как из Башни валит густой сизый дым. Десять…

— Понятно, — прокашлялся Лючио. — Магический огонь. Придется ждать, когда сам погаснет! Так, куда пошла! Я жить хочу!

Я втянула воздух сквозь зубы и на пальцах показала цифру «два».

— Два принца! Два! — я чувствовала, как меня тянут за хламиду. — Я не позволю им умереть!

— Стоять! К дальним комнатам не пройти! Там огонь! Остановись! — меня тянули назад. — Я туда больше не сунусь!

— Согласен, — откашлялся Робер, разглядывая обгоревший манжет, пока Арден отряхивал камзол, накинутый поверх сорочки. — Не хватало, чтобы я жизнью рисковал ради каких-то принцев!

— Пусти! — прошипела я. Одно резкое движение, и в руках «спасителя» очутился кусочек плешивого чебурашки, а я бросилась в дым. Глаза сразу стало разъедать, я закрыла нос рукавом, наощупь пробираясь по лестнице. Еще немножечко! Еще чуть-чуть! Ощупывая руками стены и чувствуя, как кружится голова, я ступила в коридор, в котором полыхало голубое пламя. Вот тебе и праздничная передача с салютом и шампанским! А слезы на глазах от едкого дыма — чем не радость? Двери комнат были настежь открыты, на полу валялось сброшенное впопыхах одеяло, которым я пыталась сбить огонь, чтобы пробраться дальше. Я бросилась сквозь огонь, туша на себе одежду. Передо мною были две закрытые двери и густой черный дым, который выедал глаза. Из одной двери вырывалось такое пламя, что я бросилась ко второй, пытаясь ее выломать.

— Кто там? — простонал голос за дверью, вселяя в меня надежду.

— Открывай! — взмолилась я, барабаня, что есть мочи и чувствуя нарастающий жар. Мне кажется, что у меня обгорели волосы.

— Я не могу… Там огонь! И дышать нечем! — послышался кашель и слабый голос. — Часть крыши рухнула…

— Давай, мой хороший, — умоляла я, барабаня в дверь. — Попробуй прорваться сквозь пламя. Возьми одеяло и попробуй слегка потушить его… Давай, маленький мой… Давай… Я верю в тебя! Кхе!

Я надрывно кашляла, закрывая рукавом лицо и чувствуя приступы дурноты. Только бы не потерять сознание! Только бы не потерять сознание! За дверью слышался шум, а я покачивалась, стараясь глубоко не дышать. Дверь открылась, а на пороге, прислоняясь к дверному косяк, у стоял Фердинанд. Он кашлял, оседая на пол.

— Ты видела? — задыхался перепачканный в саже принц. — Видела? Я смог…

— Конечно, видела! Ты — молодец! — кашляла я, глядя, как горит его комната и хлопает створка открытого окна. — Давай, мой хороший! Вставай! Сейчас мы выберемся!

Я попыталась закинуть его руку на плечо и встать, но было тяжело, поэтому я осела со своей ношей на пол…

— Давай-давай, — причитала я, задыхаясь от дыма. — Встал!!! Я кому сказала!!! Так, не вздумай! Я тебе не позволяю умирать! Тебе еще народ грабить… Тебе еще идиотские указы издавать… Тебе еще казну спустить на развлечения предстоит! Давай! Поднимайся!

Фердинанд открыл глаза, задыхаясь и кашляя, но мужественно попытался подняться…

— Я не смогу! — прошептал он, все-таки вставая и ковыляя вместе со мной к огненному завалу.

— Я не могу… Нет… — с паническим ужасом прошептал он, глядя на голубой огонек. Мы подобрались к горящей балке. — Не смогу… Я не… Это — магическое пламя! Оно… оно… Оно сожжет меня заживо… Это ведь — магия!

Я осмотрелась по сторонам, чувствуя, как в бело-сизом мареве ничего не могу разглядеть… Дрожащими руками я сняла сережку из уха.

— Знаешь, что это такое? — прошептала я, вкладывая сережку ему в трясущуюся руку. — Она — волшебная! Ты думаешь, как я сюда добралась? Благодаря этим серьгам! Магический огонь не причинит тебе вреда… Мне их подарил один колдун. Ты его не знаешь…

Принц посмотрел на меня странным взглядом, давясь кашлем, а потом сжал сережку.

— Точно? — спросил он, снова надрывно кашляя. Я никогда не видела в глазах человека столько ужаса.

— Стала бы я тебе лгать? Я же ректор! Когда я говорила, что у вас будет по два-три урока в день, я что? Солгала? — натурально возмутилась я, чувствуя, как силы меня покидают.

— А ты как? — удивился принц, глядя на пламя и сжимая кулак. Пламя разгоралось все сильнее, поэтому я нервничала, натягивая одежду на нос.

— Эм… Ну у меня же одна осталась? — прокашлялась я, глядя, как он покачнулся, взял разбег и перелетел через огонь.

— Ничего себе! — послышался удивленный голос по ту сторону пламени. — И правда, волшебная!

— Спускайся, — прокашлялась я, чувствуя, что в голове все перемешивается и плывет… — Я тебя потом догоню! Только на лестнице осторожней!

Раздался треск и грохот. Прямо передо мной обрушилась горящая крыша, заставив меня прижаться к стенке. Ай! Горячая! Я услышала сквозь потрескивания древесины, как что-то громыхнуло. С каждой каплей дождя пламя разгоралось все сильней, а я металась, словно загнанный зверь, чувствуя, что дышать стало немного легче. Мой взгляд упал на дверь, откуда вырывались огромные языки огня. В случае чего я всегда могу сказать, где открылся филиал ада! На щеках проступили слезы, а удушающий комок рыданий лишил последних сил. Он все-таки погиб… Флориан… Один из моих принцев погиб… Не уберегла… Я не заслуживаю быть ректором! Не заслуживаю! Погиб… Надо было раньше делать обход… Вот приди я на десять минут раньше… Я бы успела… успела…

Я обхватила голову руками, слыша, как надо мной трещит крыша, в сквозь пелену слез маячило пламя, преграждающее дорогу к спасению.

— Я рада…. — выдохнула я, кусая губы, задыхаясь от слез и мечась в поисках островка спасения. — Рада, что сумела спасти хотя бы одного… Хоть одного… Нужно выбираться! Нельзя раскисать! Может, прыгнуть через огонь? Пламя слишком высокое … А если попробовать пробраться в комнату и вылезти в окно? Так… Так… Так… Безвыходных ситуаций не бывает!

Пламя подбиралось ко мне, заставляя отползать подальше, загнав меня в тупик.

— Просто бывают выходы, которые не устраивают! — прокашлялась я, чувствуя спиной раскаленную стену. Прямо как на уроке литературы, когда учитель с какой-то необъяснимой гордостью изрек: «… в горящую избу войдет!», восхваляя «тех самых женщин, которые не чета нынешним профурсеткам»! Из всего класса только я задала вопрос: «А выйдет ли?». На что мне ответили: «что если и выйдет, то только замуж!».

Я инстинктивно дернулась, когда справа от меня рухнули обгоревшие доски. Остатки крыши надо мной затрещали, а я поняла, что прятаться уже некуда… Пламя было настолько высоким, что я бы не рискнула прыгать через него… Из дверного проема вырывалось такое пламя, словно там поселился огнедышащий дракон! Ничего себе! Даже камень горит!!! Кхе-кхе!

А если попробовать через крышу? Я посмотрела вверх, видя, как сквозь дыры обрушений, она полыхает факелом. Плохая идея… В этот момент меня что-то кольнуло. И ведь самое страшное заключается в том, смерти плевать, люблю я кого-то или нет, умру я, вспоминая поцелуи, или кусая губы от одиночества … Почему-то сейчас проклятие кажется просто чьей-то злой шуткой…

Эта мысль заставила меня улыбнуться приближающемуся огненному смерчу.

Нет, все-таки рискну! Вдруг удастся прорваться? Я встала, чувствуя, как дрожат колени. Знать бы наверняка… Ладно! Если что, на одного призрака в Академии станет больше!

Я сжала кулаки, глядя на пламя, зажмурилась и дернулась вперед.

— Люблю… — прошептала я, чтобы придать себе храбрости. Как только мое тело дернулось в сторону огненной стены, меня резко схватили за руку и больно дернули назад.

— Куда??? — послышался знакомый хриплый голос. — Там сплошное пламя! Ты совсем рехнулась? Хочешь умереть — подожди! Я вытащу тебя, а потом задушу своими руками!

Я не знала, плакать или смеяться! И тут я почувствовала, как меня обнимают, нежно поглаживая мое лицо руками.

— Ненавижу тебя! Задушу собственными руками! — орали мне на ухо, не забывая нежно гладить и вытирать сажу с лица. Что-то сверху снова подозрительно затрещало! Меня резко подняли на руки, заставив прижаться к груди. — Убью… Вот просто возьму и прикончу на месте!

Я прижималась к нему, терлась о его камзол, видя как рука прикрывая меня от огня.

— Не знаю, что с тобой сделаю! — слышала я, успокоившись и не веря своему счастью, особенно в тот момент, когда его рука проводила по моим волосам. — Вот поверь мне…

Треск и грохот позади, заставили меня вздрогнуть. Тьма окутывала огонь, гася его и расчищая нам путь.

— Мне плевать на принцев! Слышишь! Плевать на них! — донеслось до меня в тот момент, когда меня снова заслонили от пламени. — Живы они, мертвы ли они… Мне на них плевать! После того, что они сделали, они живы лишь по одной причине! Потому что ты возишься с ними! Вот не хотел я идти сюда! Не хотел! Знаешь, скольких сил это стоило….

Меня несли на руках по коридору, с ноги разбивая завалы. В одном из треснувших зеркал, украшавших коридор башни принцев, я увидела наше отражение. Ой! Какой кошмар! Ай-я-яй! Из зеркала на меня смотрело настоящее чудовище. Я сжалась, чувствуя себя как-то неуютно. У чудовища было лицо, перемазанное в саже, взъерошенные волосы и порванная одежда. Такое чувство, что это чудовище держали в каких-то подземных казематах, где из развлечений были только пытки и лечебное голодание. Зато это несчастное чудовище держал на руках бледный красавец с роскошными, чистыми золотистыми волосами и синими-синими, как бездна океана глазами. Одет он был с иголочки, и выглядел настолько безупречно, что я бы не стала знакомить его с подругами. Правда, на лице красавца читалось такое негодование, что чудовище погрустнело, понимая, что в этой сказке расколдовывают его. Точнее, ее. Нет, у чудовища была надежда, что ее расколдует горячая ванна, здоровый сон, расчесанные волосы и платье, потому что на любовь надежды было мало. Взгляд красавца об этом красноречиво свидетельствовал!

Призрак положил руку на стену, и стена послушно обнажила черный зев прохода. Мы выбрались из башни по пыльной винтовой лестнице.

— Я так понимаю, что тебе очень хочется умереть! — на меня смотрели ледяным взглядом, поставив на ноги после того, как мы преодолели последнюю ступеньку. — Я тебе что сказал? Не лезть! Говорил? Говорил.

— Вместо того, чтобы меня ругать, лучше бы нашел эту девчонку! — гневно бросила я, кашляя и пытаясь отдышаться. — Теперь я не буду с ней церемониться. Просто голову откручу! Пожар — это я ее рук дело!

— Я же сказал, что не чувствую ее присутствия в замке! — его синие глаза полыхали похлеще того пламени.

— Но кто-то же поджог башню? — прокашлялась я, указывая рукой на винтовую лестницу потайного прохода. — Или хочешь сказать, что она сама по себе загорелась?

— Если я сказал, что не чувствую ее присутствия в замке, значит, ее здесь нет! Или она пользуется магией! И я не смогу ее обнаружить! — мы смотрели друг на друга не самыми добрыми взглядами. Самое страшное, что в этот момент мне безумно хотелось броситься ему на шею. Я вдохнула, выдохнула, понимая, что в гневе наговорила лишнего.

— Прости… — сглотнула я, снова надрывно кашляя и пытаясь взять его за руку, но стоило мне дотронуться до нее, она стала растворяться в воздухе. Он исчез, подарив мне напоследок такой взгляд, от которого хотелось прикинуться очень крепко спящей красавицей.

Я толкнула потайную дверь, удивляя всех своим появлением.

— Ничего себе! Потайной проход! А мы о нем не знали! — переглядывались преподаватели, пока принцы уныло сидели вдоль дальней стены. Я поджала губы, покачав головой.

— Там вся комната в огне… Один погиб, — хрипло выдохнула я, понимая, что слишком устала. Остатки нервной системы осаждало войско неприятностей, и она держалась из последних сил.

— Да ладно тебе! — усмехнулся Лючио, похлопав меня по плечу, пристально глядя на стену и запоминая место. — Ну погиб, и что? Знаешь, тут постоянно дохли. То один, то другой. Не бери в голову!

— Не понимаю, чего ты вообще переживаешь? — зевнул Робер, поглядывая на перепуганных учеников. — Напишешь грустное письмо… Дорогие родители, спешу сообщить вам скорбную весть о том, что ваш сын пал смертью храбрых…

— Только подвигов побольше придумай! Я тебе подскажу формулировочки! Мол, сам бросился в огонь спасать… И так далее. Сам! Везде подчеркивай, что сам…, - коварным обольстителем нашептывал Лючио. — Помни, что любой идиотизм можно превратить в героизм!

— В конце, согласно правилам этикета, обязательно выражаешь соболезнования от лица всей Академии, вспоминаешь, каким замечательным он был, как опустели без него стены, какого способного и талантливого ученика мы лишились, — вздохнул Арден, равнодушно поглядывая в сторону башни. — И, в знак скорби, указываешь, что объявлен недельный траур, а портрет принца отныне украсит нашу доску почета. Память о нем будет жить в веках, а он сам будет висеть в траурной рамочке в галерее «Идиотов».

— Арден! Галерея «Героев»! — проскрипела Шарман, хлопая одним недокрашенным глазом. — Славный был… Симпатичный! Кстати, я бы ему дала…

Все посмотрели на Шарман.

— Диплом! — усмехнулась старая куртизанка. — Я имею в виду, скончался — как бы окончил…

Я смотрела на преподавателей, которые нехорошими улыбками оценили идею выдавать дипломы посмертно. Поступило предложение выдавать выжившим красные дипломы, а посмертные дипломы сделать синими, как бы намекая и символизируя…

Мой взгляд упал на горстку несчастных принцев, которые понуро сидели вдоль стены. Мне показалось, что огонь постепенно стихал, а дыма стало намного меньше.

— Если нам объявят войну? — негромко поинтересовалась я, пытаясь осознать, где заканчивается трагизм и начинается цинизм.

— Конечно, будут угрожать войной! Истерики устраивать! Орать будут, проклинать! Бесценная моя, нас уже столько раз проклинали, что тебе и не снилось! Пока ты плетешься в хвосте со своим единственным проклятием! — смеялся Робер, снова поглядывая на погорельцев, с которыми нехотя возился Винсент, пинком тормоша каждого и проверяя самочувствие. — Идиотизм иногда бывает наследственным. Частенько после смерти сына-идиота, сюда с войском приходит папаша— идиот. «Стереть Академию с лица земли!» — самонадеянно орет он, отправляя армию на штурм. Опыт показал, что через лес проходит только четверть армии, потом к ним радостно слетает знакомиться Элберт. Но больше всех не повезло тем храбрецам, которые врываются в гостеприимно незапертые двери! Мы называем это «День открытых дверей»! Обычно им так нравится в замке, что они остаются в нем навсегда.

— То, что ты видела, и то, что он может — это две абсолютно разные вещи, — проскрипела Шарман, глядя на меня со снисходительной улыбкой.

— Почему вы так легко говорите о смерти? — я смотрела в их глаза, понимая, что смерть человека — это трагедия для тех, кто его знал, любил и кому он был дорог.

— Слушай, — рассмеялся Робер, подходя ко мне, поглаживая по плечам. — Ты — же умная девочка. Смерть, бесценная моя, повсюду! Я видел в своей жизни столько смертей, что меня уже не впечатляет! Мы все не просто видели, но иногда даже сами причиняли ее… Арден — бывший военачальник. Он целые армии складывал трупами на поле боя. Он должен впечатляться смертью какого-то идиота? Да он сам попал сюда из-за такого же венценосного идиота, решившего срочно войти в историю, как герой, возглавив наступление! Пока принц с героическими криками входил в историю, конь благополучно споткнулся и упал, а седок сломал шею. До этого Арден не проиграл ни одного сражения! Ни одного! Наступление на противника и наступление смерти героически совпало. Смерть принца морально подкосило войско, обеспечив полное и безоговорочное поражение. Смешно то, что Ардена бросили в темницу не за смерть принца, а за то, что проиграл бой. Видите ли, удар по королевскому самолюбию! Его семью убили, а его прокля…

— Робер! — Арден смотрел на него тяжелым взглядом, от которого сразу становилось неуютно. Я почему-то видела, как он гордо восседает на коне в доспехах, как объезжает войско, как проводит блестящие операции. Овеянный славой полководец, перед которым падали не только города, но и женщины…

— На чем я остановился? Винсент! Вот тебе пример! Далеко ходить не надо! Работал на королевской службе. Назревал мятеж, из-за неподъемных налогов на сбор новой армии. Министры и король посовещались и решили, что людей нужно чем-то отвлечь от праведного гнева. Они отдали приказ изготовить особый яд. Этот яд вылили во все колодцы. Действовал он, правда, всего лишь три часа, но за эти три часа вымерла четверть населения крупных городов. В основном женщины, старики и дети. Кстати, наш друг был уверен, что яд нужен в военных целях, для того, чтобы отравить воду, поступающую в осажденную крепость. Рецепт Винсент успел уничтожить, но где-то просочилась информация, поэтому добрый король тут же нашел крайнего! Винсента прокляли, бросили в темницу, попытались заставить его восстановить рецепт, но наш унылый друг сбежал, притворившись мертвым…

Я смотрела на Винсента, который молча достал часы, спокойно шаря в кармане в поисках какой-то малюсенькой склянки. Он вынул зубами пробку и сделал глоток, кривясь и кашляя.

— Лючио! Думаю, что он тебе не рассказывал, но я расскажу, с его позволения! Наш дорогой Лючио из опальной семьи. Кажется, кто-то донес королю о якобы готовящемся покушении, точно указав пальчиком, кто именно его готовил. Вырезали всех, включая младенцев в колыбели, спасся только наш дорогой друг. Вместо того, чтобы сбежать, под чужим именем Лючио поступил на королевскую службу, стал профессиональным убийцей, а потом решил вести свою игру. Отомстив одному королю, он надеялся, что следующий будет чуть лучше, но, увы… Он писал истории королевств, но каждый раз понимал, что ничего не меняется… А потом он умудрился не очень осторожно отправить на тот свет одного монарха. Так Лючио оказался в Академии, проклятый, но живой, — заключил Робер, пока я смотрела, как Лючио смеется, качая головой.

— А что ты хотел, малыш! Я же говорил, что я — историк. Просто скромный историк, — мне подарили фирменную улыбку мерзавца. — Автор шести книг по истории, которую писал кровью главных героев.

— У меня все проще. Король не умел жить по средствам, поэтому привык спускать казну на всякую чепуху. Но больше всего на свете, он мечтал войти в историю и затмить предков. Так у нас благополучно завалилась «самая высокая башня в мире», огромной ямой закончилось путешествие к центру земли, а море не стало плескаться возле дворца, не смотря на то, что ров копали очень усердно. Его прозвали Бедным за талант спустить казну в считанные дни, а потом занимать деньги у придворных. Однажды у короля взыграла совесть, глядя на те суммы, которые он мне задолжал, поэтому меня тут же объявили врагом народа, прокляли, конфисковали все имущество и приговорили к смертной казни за то, что не стал занимать денег на чужую войну. Королевская совесть — это отдельная дисциплина, как видишь, — рассмеялся Робер, глядя на меня снисходительно.

Шарман тяжело вздохнула.

— Ах, да, я совсем забыл! Прекрасная Шарман! Первая красавица! Знаешь, как стать первой красавицей? Совсем не сложно! Уничтожь тех, кто красивее и успешней, пока они не уничтожили тебя! Король погорюет, погорюет, а потом забудет свою предыдущую любовницу, но уже в твоих объятиях. Эта женщина — вершила политику. Думаешь, что странами правили короли? Нет! Странами правила она. Тебе никто не рассказывал, что за глаза ее называли «Постельной Королевой»? Не всем это нравилось, поэтому ей частенько приходилось менять королевства и королей. Но однажды она решила помочь одной красавице, беременной от принца, покинуть замок до того, как наивной дурочке публично вырежут из чрева бастарда, оставив истекать кровью на лобном месте, — заметил Робер, глядя на старуху с улыбкой. — За жалость, доброту и милосердие она и поплатилась…

— Значит, это — просто месть! — глубоко вздохнула я, глядя, как пламя погасло. Принцы оплакивали свои пожитки, и скулили, сбившись в кучу. — А вас не смущает тот факт, что не эти принцы виновны в ваших бедах? Не они, а их отцы, деды, родственники…

— Я бы даже сказал прадеды, — усмехнулся Лючио, но тут же поймал нехорошие взгляды и пожал плечами. — Молчу…

— Может, когда-нибудь, мы и простим…, - с высокомерной усмешкой заметил Арден. — Но вот забыть, вряд ли получиться… Мы бы простили, если бы кому-нибудь из них удалось бы…

Преподаватели переглянулись, а потом посмотрели на принцев.

— … доказать, что он действительно достоин называться принцем! — спешно закончил мысль Робер, нехорошо глядя на Ардена. — Но, как говорят, что раз ты ничего не стоишь, то и жизнь твоя ничего не стоит. Увы…

— Человеческая жизнь — бесценна, — прокашлялась я, чувствуя, как сжимается сердце при мысли о том, что сегодня мы потеряли одну жизнь.

— Да, жизнь бесценна… — рассмеялся Лючио. — Но только если это — твоя жизнь! Плюнь на их жизни, малыш. Не будь глупой и упрямой. Не трепи себе нервы. Твоя задача — писать бумажки, поэтому не бери на себя больше, чем можешь потянуть. Сиди, дуй щеки, тренируй каллиграфический почерк и улыбайся. Кстати, пиши письмо родителям как можно быстрее! А не то возмущаться будут, почему сразу не сообщили! Если принцы тебя опередят, то возникнет очень неприятная ситуация. Мол, пытались скрыть и так далее…

— Хватит мне зубы заговаривать! — отмахнулся я, глядя на погорельцев. Преподаватели мне не явно что-то не договаривают. — Нам нужно решить, где разместить принцев! Придется как-то разобрать завалы… И найти эту проклятую девчонку! Она в замке! Это ее рук дело!

— Снимай первый и второй вопрос с повестки, — вздохнул Робер, поворачивая меня в сторону башни.

И тут я заметила, что следы копоти исчезают! Завал на лестнице разбирается само по себе. Обугленные и почерневшие доски снова превращаются в свежие, словно только что выпиленные. Обгоревшие гобелены, украсившие вход в башню чудесным образом стали превращаться в цельные полотна, словно невидимые швеи дошивают поверженного дракона со скоростью, которой позавидует любая швейная машинка. Копоть исчезала, а я смотрела и не верила своим глазам.

— Ничего себе! Как это? — шептала я, делая шаг в башню. Словно не было никакого пожара. Все те же стены, лестница… Я поднималась вверх, глядя на красную ковровую дорожку, устилавшую ступени и коридор. Ни единого напоминания о трагедии. Двери были приоткрыты, в комнатах лежали вещи принцев в целости и сохранности. Зеркало, которое я помню треснувшим, снова стало цельным, поблескивая старинным золотом рамы. Не может быть!

За мной шла целая делегация, гадко хихикая и переговариваясь. Преподаватели улыбались, переглядываясь, пока я ощупывала стены. Вот здесь я помню был завал из обвалившейся крыши… А здесь рухнула перегородка…

— Ничего себе! — изумлялись принцы, трогая двери своих комнат. — Колдовство! Кому рассказать — не поверят! Значит, легенды не врут! Он действительно проклят и заколдован!

Принцы разошлись по комнатам, а я отправилась к себе отмываться и писать самое страшное в своей жизни письмо. Я долго не могла подобрать слов, расхаживая по комнате и поглядывая в сторону ветхого шкафа. На глаза попался корешок книги «Пособие придворного карьериста». Я дернула его, придерживая шкаф, открыла и нервно усмехнулась. Сто обращений к особе королевской крови, тысяча изысканных комплиментов, тысяча сравнений, которые позволят вам стать фаворитом… Я долистала плесневелый страницы до красивого заголовка «соболезнований по поводу кончины и утраты».

«Ах, если бы можно было измерить наше (мое) горе. Мы (я) отныне безутешен и навечно облачны (ен) в траур, в знак скорби. Клянусь, что буду носить его до конца жизни!».

Что-то как-то уж слишком пафосно для моего скудного гардероба.

«У меня больше не осталось слез! Ах, если б можно было бы измерить мои слезы, то получилось бы настоящее море, в котором навек утонула радость и счастье!»

Я стиснула зубы и написала письмо, для верности, переписывая все понравившиеся варианты. Десять из них я добавила в самое начало письма, а двенадцать — в конец.

Письмо исчезло со стола, а я взяла чистый лист бумаги и, чтобы хоть немного облегчить совесть, написала: «Инструкция по пожарной безопасности». Через двадцать минут я отложила стопку бумаг и вывела новый заголовок «Инструкция по технике безопасности!».

Через полчаса я собрала всех в том самом зале, в котором пережидали пожар.

— Сегодня погиб один из учеников, поэтому я разработала инструкции по пожарной безопасности и по технике безопасности. Вы все дружно распишетесь и обязуетесь соблюдать! Пункт первый! В случае пропажи ингредиентов, флаконов и обнаружении чего-то подозрительного — сразу же сообщать мне! Пункт второй! В случае угрозы жизни и здоровья — постараться как можно скорее покинуть опасное место и позвать на помощь! заявила я, шурша бумажкой. — В свободное от занятий время принцы должны держаться группами по два человека!

— Держаться по двое, чтобы пока одного убивают, другой успел убежать? — поинтересовался Лючио, пытаясь сдержать ядовитую улыбку. — Одним ударом сразу двух зайцев! Браво!

— Не перебивайте! Пункт три! В случае опасности — собраться в главном зале! Не поддаваться панике! — зачитывала я, чуть не выронив часть листов.

— Это, чтобы опасности удобней было настигнуть всех сразу? — поинтересовался Робер, поднимая брови. — Простите, молчу…

— Пункт четыре! Преподаватели обязаны дать… — прокашлялась я, ища в стопке продолжение.

— Вот с этим пунктом я согласна! — усмехнулась Шарман, посылая воздушный поцелуй в сторону принцев, которые скривились и побледнели.

— … дать мне знать, если увидят, услышат, унюхают что-то подозрительное. В любое время дня и ночи! — сурово произнесла я, читая пункт за пунктом, понимая, что подобные инструкции пишутся кровью. — Завтра я нарисую план эвакуации! Поверьте, однажды это спасет вам жизнь!

— Человек хватается за бумажку, с целью либо облегчиться, либо облегчить свою совесть, — усмехнулся Лючио, неохотно ставя свою роспись, похожую на кардиограмму умирающего. — С облегчением, дорогая ректорша! Надеюсь, что тебе действительно полегчало!

— Письменную речь изобрели тогда, когда слова обесценились, — хмуро вздохнул Арден, выводя красивый каллиграфический автограф после пламенной речи, что его слова вполне достаточно и подписываться вовсе необязательно.

— Не можешь нести ответственность — переложи ее на бумагу, — скривился Робер, оставляя свой вензель. Перед тем как подписать, он перечитал ее раз пять, перевернул, посмотрел сквозь бумагу на свечу. — Так проще, согласен.

— Самый страшный убийца — это не нож. Это — бумага! — отмахнулся Винсент, рисуя какую-то микроскопическую закорючку в уголке листа.

— Чем больше бумаги, тем чище панталоны! — недовольно прокашлялась Шарман, с видом императрицы рисуя замысловатый вензель.

Притихшие принцы расписывались по очереди, зевая и жалобно глядя на меня, мол, оно нам надо?

— Почтим Флориана минутой молчания… — глухо произнесла я, свернув инструкции в трубочку, склонив голову в знак скорби. А ведь совсем недавно он показывал мне свой прыщик… Переживал, что умрет от неведомой болезни… Бедный мальчик… И пусть он старше меня лет на десять, для меня он все равно — ученик.

Краем уха я слышала, как со скрипом отворилась дверь, а к нам приближались чьи-то шаги.

— Я что сказала? Почтим минутой молчания! Это не значит, что нужно бегать туда-сю…, - мои глаза округлились, глядя на удивленного «покойничка» с мешком. — А… эм…

— А что это вы тут делаете? — поинтересовался «покойный» Флориан, осматривая наше скорбное собрание. — Я просто решил запастись… Мыши, обычно ночью бегают… Днем их сложно выследить… Я вычислил, что в башне Вороньей Королевы их больше всего!

Я молча подошла и залепила ему такую пощечину, от которой чуть не рухнул весь замок.

— У нас тут поджог был! — орала я, глядя, как Флориан не понимает в чем дело. Еще бы! Башня восстановлена, все целы и невредимы. — Я уже твоим родителям письмо отправила о том, что ты погиб при пожаре, а тебя, оказывается, в комнате не было!

Принцы и преподаватели со смехом разбрелись по комнатам, обсуждая чудесное воскрешение, зато я на всякий случай обошла каждую спальню, чтобы убедиться, что все в порядке. Последней была комната Флориана, откуда разило продуктами мышиной жизнедеятельности. На столе у него мирно стояла толстая синяя свеча, голубое пламя которой подрагивало на сквозняке приоткрытого окна. Я смотрела на это пламя, а потом медленно переводила взгляд на принца, который сосредоточенно натирал свой прыщик по часовой стрелке.

— Вижу, тебе понравилась свеча, которую мне привезли родители? Это — не обычный огонь, а волшебный! — похвастался Флориан, пока ветер трепал занавеску над пламенем. — Заметь, он ярче в десять раз! У нас в замке все свечи такие! Маги говорят, что они — самые безопасные! Чтобы потушить ее, нужно сказать волшебные слова… Вот поэтому они самые безо…

Порыв ветра распахнул окно, завалили свечу на стол, а я резко подняла ее, вспоминая десяток таких волшебных заклинаний посыла, от которых покраснели бы даже маститые маги. Слова складывались в персональную инструкцию по пожарной безопасности. «В каждой строчке только точки после букв х, п, е…». Я мысленно понимала, что нашей хромающей дисциплине нужен железный костыль или инвалидное кресло. А лучше кровать, на которую я сейчас обессиленно рухну, искренне сочувствуя воспитателям круглосуточных детских садов и комендантам общежитий. «Комендантский час», «вечерняя перекличка», «утренняя линейка» — вертелось у меня в голове, пока я, зевая, ковыляла в свою комнату… Да-да, утренней линейкой… По рукам! И обязательная зарядка в виде утренней пробежки от разъяренной меня! Дракон им покажется просто лапочкой! Да!

И тут меня что-то кольнуло. Я осмотрелась по сторонам, глядя на стены и полумрак.

— Прости, — устало выдохнула я, сдирая с себя сапоги. — Не обижайся… Девчонка тут не при чем… Этот дурак оставил свою волшебную свечку рядом с открытым окном и ушел за мышиными какашками. И тут два варианта — либо порыв ветра перевернул ее, либо загорелась занавеска…

Я снова осмотрелась по сторонам, с надеждой, что мне ответят.

— Согласна, была не права… И даже не поблагодарила тебя за спасение, — замялась я, кусая губы и снова осматриваясь по сторонам. Быстренько черкнув пару строк о том, что принц таки жив, здоров и тревога была ложной, я тяжело вздохнула и упала в лицом в подушку. «Принцы откосили от армии. Одним глазом!» — последнее, что промелькнуло в сознании, когда я зарывалась в ворох одеял.

Мне снилось, что я — спящая красавица, над которой склонился принц. Я даже чувствовала, как его локоны щекочут мою шею и грудь, как его пальцы нежно-нежно гладят мои щеки, заставляя наслаждаться каждым прикосновением. Мне кажется, что так прикасаются только к самым любимым, самым дорогим, боясь разбудить и потревожить чужой сон, поддавшись внезапному нежному порыву. Это было так чудесно, что мне даже не хотелось просыпаться… Принц что-то говорил мне, но я не разбирала слов. Наверняка что-то искреннее и теплое. Слова, в которые можно укутаться, которые греют лучше самого дорогого одеяла… Я мечтала завернуться в эту нежность, даря сонную улыбку своей волшебной фантазии… Мое сердце сладко екнуло, когда он прикоснулся к моим губам сначала пальцами, проводя по ним, словно дразня, а потом склонился, чтобы поцеловать. В момент самого сладкого и нежного поцелуя на свете, мое сердце расцвело восторгом и нежностью… Я умоляла себя не просыпаться, надеялась, что этот чудесный сон не оборвется звоном утреннего колокола и… никогда не закончится. Я чувствовала, как принц гладит мою руку. Он, словно прощается… Да! Он прощается!

Я смотрел, как она обнимает себя во сне, вздрагивая и постанывая. Ну не успел я ответить… Не успел… Слишком много сил потратил… Она уже спит, набросив на себя одеяло… Я осторожно провел рукой по ее лицу, боясь что моя нежность разбудит ее. Она даже не заметила, когда я осторожно присел на кровать… Я наклонился, поглаживая ее по волосам. Обычно она начинала ворочаться, ерзать и кряхтеть, но сейчас лежала и тихо вздрагивала во сне.

— Я не должен был говорить тебе о том, что задушу своими руками. Я действительно был зол и испугался за тебя, — прошептал я, осторожно убирая волосы с ее лица и склоняясь к ее губам. На секунду я застыл, чувствуя ее дыхание на своей щеке. — Прости меня за неосторожные слова…

Я целовал ее так нежно, как только мог, чувствуя на губах теплый ветерок ее дыхания и вплетая пальцы в ее спутанные волосы. Не могу остановиться, чувствуя тепло ее губ, ловя каждый ее вдох и выдох. В этот момент мне кажется, что я жив, что тоже умею дышать, что сердце в груди бьется, так же как и прежде и мой вечный холод согревается ее теплом.

— Прости меня, — шепчу я, покрывая осторожными поцелуями ее лицо и улыбаясь. — Я наговорил лишнего… Я не должен был такое говорить…Не должен… Ну хоть раз бы улыбнулась во сне…

Я прижался лбом к ее лбу, поглаживая пальцами ее теплую сонную щеку.

— Улыбнись, — шептал я, закрыв глаза. Моя рука лежала поверх ее руки, нежно поглаживая теплые пальцы. — Я бы многое отдал за твою улыбку. Постоянно нервничаешь, переживаешь, вредничаешь, ругаешься, но так редко искренне улыбаешься… Я действительно понял, насколько страшна смерть, но не тогда, когда сам почувствовал ее дыхание, а в тот момент, когда она посмотрела пустыми глазницами на тебя… Не хочу ломать твою жизнь, поэтому больше не потревожу … Но я буду за тобой наблюдать из темноты, защищать, оберегать, следовать за тобой по пятам… Я допустил ошибку… Нужно было и дальше оставаться для тебя бестелесным духом… Так было бы намного проще… Я же вижу, как ты на меня смотришь… И теперь сам боюсь, что этот взгляд будет стоить тебе жизни…

Я почувствовал, как ее рука схватила мою и сжала. Она спит. Просто спит и держит меня за руку. Схватила и не отпускает! Маленькая ручка держит меня крепко-крепко. Так крепко не держат ни одни цепи, оковы, кандалы…

Она переворачивается на другой бок, потянув меня за собой, заставив лечь рядом, уткнувшись лицом в ее волосы. Я обнимал ее, чувствуя, как она во сне сжимает мою руку все сильней, прижимает ее к своей груди и согревает своим дыханием.

— Не согреешь, — едва слышно шепчу я, поглаживая ее пальцы. — Ты уже никогда их не согреешь…

— А если я попробую? — раздался шепот, а мою руку сжали изо всех сил, не давая мне исчезнуть. Она повернулась, не выпуская моей руки, и сонно посмотрела мне в глаза, положив свою теплую руку мне на щеку.

Я целовал каждый ее пальчик, который гладил меня по щеке.

— Губы холодные… — с мучительным сожалением прошептала она, привставая на кровати. — Почему они такие холодные?

— Может, потому что я — неживой? — шепчу ей на ухо, обнимая так, словно кто-то пытается вырвать ее из моих рук. Она держит меня и целует, а я понимаю, что не могу уйти…

— Не вздумай уходить, — шепотом умоляет она, заглядывая мне в глаза. — Не вздумай! Только посмей! Я придушу тебя! Собственными руками!

— Ты можешь жить долго и счастливо…, - отвечаю ей, глядя, как она сжимает мое горло и плачет.

— Слушай меня внимательно! — в ее глазах сверкнули слезы какой-то детской обиды. — Я могу умереть в любой момент! Вне зависимости от того, люблю я или нет! Я это только что поняла! Может, завтра мне портрет на голову упадет! Или опять пожар! Да у нас тут, что ни день, то приключение!

— Хочу сказать тебе, что это — на редкость спокойное начало года для нашей Академии, — смеюсь я, глядя на ее решимость. — Обычно уже три — четыре трупа …

— Не перебивай меня! — обиделась она, тяжело дыша и прижавшись лбом к моей груди. — Мне страшно… Мне действительно страшно… Я боюсь…

Я сжал ее, чувствуя, что крепче уже нельзя.

— Не бойся, — утешаю я, гладя ее по голове, как ребенка. — Думаю, что сумею тебя защитить… В этом замке я сделаю все возможное…

— Я боюсь, — судорожно вздохнула она, положив руку мне на сердце. — Вот обидно, да? Бегать от любви, а самой умереть от кирпича, упавшего на голову в тот момент, как приняла решение прожить всю жизнь без любви? Вот сколько мне отмеряно судьбой, пусть столько и будет! Только… Поклянись мне, что никуда не уйдешь! Что ты не будешь прятаться в темноте! Поклянись, что я буду засыпать и просыпаться от твоего поцелуя…

Я уже клялся, целуя ее в макушку, и видя, как она прижимается ко мне и трется носом о мою одежду, схватив меня мертвой хваткой. Что-то раньше я не замечал за собой подобного… Обычно все было намного проще. Один щелчок пальцев и любая красавица радостно бежит в твои объятия, клянется в неземной любви, обещает любить тебя вечно и уверяет, что готова на все, начиная спешно раздеваться! Да, были времена…

— Может, поспишь? — шепчу я, целуя ее губы и чувствуя, как она прерывисто дышит, обвивая мою шею руками. С ее плеча съезжает рубашка, обнажая место для поцелуя. — Просто отдохнешь… А я побуду с тобой… Что значит «нет»? Не упрямься! Ложись спать…

Я ее сейчас растерзаю. Клянусь… Только нежно… Очень нежно… Вот что она творит? Бессовестная! Я прикоснулся губами к ее плечу, чувствуя, как меня обвивают руками, не отпуская.

— Может, ты не знала, но ты и так засыпаешь от поцелуя и просыпаешься от поцелуя, — шепчу я, смеясь и снова целуя плечо, пытаясь поправить ее рубашку. — Ты что задумала?

Она смотрела на меня с улыбкой, положив руки на обтрепавшийся бантик-завязку и поигрывая им.

— Не надо, — я смотрю на ее руку, которая теребит завязку, и не могу оторвать взгляда. — Вот зачем ты так?

Я видел, как он медленно тянет вниз тесьму, а потом привстает, давая рубашке шанс упасть с ее плеч.

— Вот сейчас я очень боюсь сделать тебе больно, — мои пальцы касаются ее кожи, а я целую ее шею.

— Я хочу умереть сегодня, — ее шепот тонул в подушках. — Чтобы завтра… проснуться живой…

Я приподнял ее, боясь, что слишком мало поцелуев, слишком мало нежности, слишком мало ласки. Моя рука скользила по изгибам ее тела, а она что-то шептала, задыхаясь, словно в горячке.

— Тебе больно? — шептал я, целуя ее задыхающиеся губы и прижимая к себе ее вздрагивающее тело.

— Я умираю, — прошептала она, едва дыша. — Вот теперь умираю… Ты … меня … убил…

Я лежала, чувствуя, как меня прижимают к себе. Скоро рассвет, а мне совсем не хочется спать.

— Знаешь, — с улыбкой шепчу я, подползая поближе к его уху, и чувствуя, как его рука поглаживает мой спину. — Я не боюсь смерти потому, что когда умру, я стану таким же призраком как и ты… Мы будем вдвоем жить в этом замке. Я тоже буду писать на стенах нецензурные слова, правда у меня плохой почерк… И эта мысль меня почему-то согревает… Как там говорят? И пока смерть не разлучит нас! Так вот… Тот, кто придумал это, ошибся…

— Ты тоже ошибаешься, — меня держали в объятиях, положив поверх себя и завернув в одеяло. — Призраков не существует.

— И мне кто это говорит? А? — удивилась я, накручивая на палец прядь его волос. Да, я не торопилась бы знакомить его с подругами. Познакомь его с подругами, останешься без подруг.

— Призраков не существует. После смерти люди не становятся призраками, — глухо произнес он, глядя на меня синими глазами. Я смотрела ему в глаза, чувствуя, как замираю.

— То есть… — я боялась шелохнуться, а потом прищурилась, не сводя с него взгляда, боясь даже лишний раз вздохнуть. — Ты — не призрак… И ты… Ты… не умер?

Я выдохнула, отводя взгляд и чувствуя, как меня обнимают все сильней в тот момент, когда сердце начало колотиться, как сумасшедшее.

— Ты не умер… — медленно прошептала я, подозрительно глядя ему в глаза. — Не мертв… Ты… Ты тоже проклят? Это — не смерть! Это какое-то проклятие, не так ли?

И тут я почувствовала, как растворяются руки, как растворяется в предутреннем сумраке его улыбка.

Я лежала на подушке, глядя в потолок и чувствуя, как мое сердце бешено колотится, а руки нервно дрожат в тот момент, когда я пытаюсь натянуть на себя одеяло.

«Есть у меня свое проклятье. Оно цветет, как зла цветы. И замерев в твоих объятьях, я осознал, что это — ты…» — увидела я надпись на стене, чувствуя, как в душе все переворачивается. Такое чувство, что в душе вселенная разрывается на тысячи звезд, мерцание которых затмевает все вокруг. И где-то среди них ярко — ярко вспыхнула звезда необъяснимой, но такой ослепительной надежды. Проклятие можно снять!