Принц по ГОСТу.

Дорогие родители!
Я — классный руководитель!
У нас все прекрасно!
Нужны только шторы для класса,
И новенький стенд, и картины,
И как в магазине витрины,
И краски, и лаки для парты,
На стену — огромные карты,
Два глобуса, тюль, ламинат,
проектор и стенд для наград,
Проектор, доска и экран,
Не мне это нужно, а вам!
На месте не мнется прогресс!
Такой вот учебный процесс!

— Вот! Нашел рецепт! Тут всего лишь неделя! — как-то радостно заметил Винсент. — Это — самый быстрый рецепт! Других нет! Хотя… Можно попробовать дать им сырой ингредиент… Он тоже действует, правда вкус у него…

Винсент выволок мешок с каким-то коричневым содержимым… В тот момент, когда мешок раскрылся, где-то холодным потом облился Дед Мороз, глядя, как ребятишки канючат подарки. Возле мешка образовалась давка, а потом раздались такие комментарии, от которых хотелось отвести не только душу на ком-нибудь, но и впечатлительных детей на расстояние пару километров.

— Гадость! — заметила Шарман, разглядывая нечто коричневое и кривясь. — Что это?

— Фу! — кашлял Арден, прижимая платочек ко рту, пока рядом бледнел Робер, что-то мужественно разжевывая и сглатывая. Рядом морщился дракон, дыша, как после рюмки горячительного и пытаясь занюхать рукавом. Мадемуазель Шарман категорически заявляла, что лучше умереть, чем есть «это», закатывала глаза и истерику, но при этом, украдкой пытаясь прожевать противоядие.

— Вот поэтому приходится настаивать, — вздохнул Винсент, а я понимала, что придется настаивать на том, чтобы меня торжественно отправили на раннюю пенсию!

Я смотрела на сморщенную коричневую штуку на ладошке, напоминающую мою жизнь, а потом потянула ее в рот, понимая, что жить мне хочется, а жевать тем более… Тьфу! Я даже проглотить эту гадость не могу!

— Я же говорил, — зевнул Винсент, глядя на наши мучения. — Вот только не спрашивайте, что это…

Мысль о том, что парочка сотен трупов уютно лягут братской могилой шпрот на мою совесть, заставила меня похолодеть. Мой услужливый мозг, решил подкинуть мне пару идей, от которых сжался сначала желудок, потом самооценка, требуя подписать заявление на увольнение немедленно и задним числом! То, что эта гадость уже прошла клинические испытания чьим-то желудком, сомнений не вызывало. Пока где-то плакали, кололись и доедали кактус оголодавшие мышки, я с горечью осознала, что у нас теперь есть одна большая тайна на весь трудовой коллектив. И вообще, нужно было начинать учебный год со слов: «хлебнуть придется нам придется сполна…»

«Это — гриб», — появилась надпись на стене, заставив самооценку воспрянуть духом. «Но его название тебе не понравится! Так что лучше не спрашивай!», — зловеще дописал призрак, заставив содрогнуться мой несчастный желудок.

Можно, конечно, выйти и радостно сообщить всем: «господа, вы отравлены!» А потом прыткой белочкой пробежаться с корзиночкой среди гостей, предлагая побаловать желудок и нервную систему новым испытанием, искренне желая всем и каждому приятного аппетита. Тогда не мудрено будет, если к моей махровой халатности, допустившей такое безобразие, добавятся дизайнерские белые тапочки.

Где-то в воздухе витала идея организовать конкурсы на поедании этого грибочка, но тут же, где-то неподалеку витал запах скандала международного значения. «Гриб или черный ящик?» — мысленно спрашивала я, чувствуя себя маньяком-затейником. Так или иначе, правду нужно преподносить под правильным соусом!

— Сейчас мы объявим конкурс поваров! — сориентировалась я, вспоминая шоу. — И каждый должен продегустировать блюдо!

Я бросилась в зал, который гудел ульем, обсуждая будущую войну. К ней уже подключились и другие государства. Прямо на столе между угощениями подписывался и скреплялся печатками договор о «Военном Альянсе Ежиков».

— Дамы и Господа! Короли и Королевы! — выкрикнула я, улыбаясь. — Я вижу, что вы привезли с собой поваров! И все уже отведали изумительную кухню каждого королевства. Поэтому я хочу предложить вашим поварам сразиться в кулинарном поединке!

Все тут же обратили на меня внимание, захлопав глазами. Танцы уже наскучили, а тут я со своей культурной-программой.

— Призрак, — прошептала я, а рядом появилась маленькая надпись: «Что?».

— Мне нужна твоя помощь! Поможешь в оформлении конкурса? — елейно попросила я, глядя, как меркнет надпись. — Там нужно совсем чуть-чуть… Совсем немножко… Чтобы было красиво и торжественно…

«А что мне за это будет?» — поинтересовался будущий дизайнер-оформитель-проектор и ответственный за спецэффекты по совместительству, требуя заслуженный гонорар.

— Мы тебе положим самую большую порцию! — попыталась заинтриговать я.

«Не пойдет!» — заставила меня задуматься надпись. Нет, если был бы кетчуп, то пошло бы, как дети в школу, а так…

— А что ты хочешь? — подозрительно прищурилась я, глядя на стену.

«Ты будешь слушать, что я тебе говорю!», — прочитала я, представляя, как пашу землю вокруг замка, отмываю коридоры Золушкой в предпоследней стадии эксплуатации и прочие идеи по разнообразию досуга, после которых хочется воскликнуть: «Ах, увольте меня!». И интенсивно замахать веером, в надежде улететь подальше от эксплуататора.

— Ладно, — нахмурилась я, но тут же расцвела улыбкой, обращенной к аудитории. — Я не шучу! Вы же всегда хотели знать, чей повар лучше?

На стене появилась надпись: «Конкурс поваров!», заставив всех дружно захлопать. Рядом с надписью появилась какая-то какашка, от которой идет пар.

— Что это? — шепотом сглотнула я, глядя на неаппетитный логотип.

«Пирог» — размашисто подписал картину очень скромный художник.

— Да, — я грустно посмотрела на шедевр кулинарии, за который оторвали бы руки любому дизайнеру меню. — Я знаю, почему ты злой. У тебя было действительно тяжелое детство!

Зал совещался, а я пыталась понять, нравится ли им моя идея. В итоге все сошлись на том, что идея — замечательная. Повара, которых срочно пригласили в зал, стояли в постойке смирно.

— Но… — улыбнулась я, глядя на будущих дегустаторов. — Наш конкурс будет называться…

На стене уже появилась надпись: «И бал в рот!». Ладно, хорошо, я почти согласна.

— У нас есть очень редкий, но очень полезный ингредиент! Еще никому не удавалось приготовить его так, чтобы все облизали пальчики! — распылялась я приторно сладким освежителем воздуха. — Так что это — настоящий вызов для кулинаров! Вы готовы защитить честь своего королевства? Готовы! Винсент! Неси мешок!

Пока вокруг мешка толпились гости, разглядывая грибы. Если бы я однажды разрабатывала план холодной мести, то, поверьте, в космосе было бы теплее.

— Это — редкий гриб, который называется… — улыбнулась я, пока повара пробовали на вкус и гастрономически ужасались. В их глазах я уже была кем-то сродни кровожадного тамады, требующего моральных унижений в каждом конкурсе. Винсент развел руками, когда я уставилась вопросительно на него.

— Придумай какое-нибудь приличное для гриба название! — прошептала я, оборачиваясь.

«Подсос…» — проступило на стене.

— Эм? — сглотнула я, пытаясь заслонить надпись на стене собой

«Что тебе не нравится? Подсосенник! Я просто сократил! Есть же подосиновики, есть подберезовики, а у нас — подсосенник!» — ответили мне.

— Я назову его своим именем! — орали маги, отсыпая себе условно съедобный гриб для будущих диссертаций. — Я первый напишу про него трактат! Руки прочь!

— Вы готовы? У вас есть… — я снова пытаясь придать своему голосу нотки наигранной жизнерадостности, поглядывая на Винсента, который с грустью и обреченностью смотрел куда-то вниз.

— Эм… Время… до полшестого! — торжественно объявила я. — До полшестого мы ждем ваши шедевры, чтобы каждый из нас попробовал его и смог выбрать лучшего повара!

— Вообще-то, я показывал тебе, что до полуночи, — заметил Винсент. — На пальцах показывал. Ах, извините! Ладно, чем быстрее, тем лучше!

Повара нагребли грибов и удалились, оставив меня в мучительном ожидании. Начались танцы, а меня почему-то никто не приглашал. Я нервничала, переживала, глядя на танцующих гостей и на часы. Хоть бы получилось! Хоть бы получилось!

Пробило полшестого, а повара торжественно вносили закуску, которую поочередно пробовал каждый. Теперь я понимаю, что значит королевская гордость, когда видела довольные улыбки с которыми дегустируют новое блюдо, заставляя всех родственников и слуг принять посильное участие в очищение подноса.

— Вы точно уверены, что все попробовали? — игриво заметила я, понимая, что победила дружба. Дружба меня и смекалки. — А ну-ка, давайте! Все должны попробовать!

Я торжественно ела с каждого подноса, рассыпаясь в восхищении, заметила, что такого еще никогда не бывало, чтобы победили все повара сразу! Еще минут десять меня смело можно было назвать тем самым вазелином, который сглаживал шероховатости внешней политики. Результат вполне удовлетворил всех присутствующих, а кто-то даже распробовал, требуя, чтобы это блюдо прочно обосновалось в королевском меню!

Время летело незаметно, заставив меня немного расслабиться. Мы даже спели хором песню, которую разучивали, повергая всех присутствующих в овации и истерику. Как только мы закончили свой скудный репертуар, один из королей ударил ножом по кубку.

— Обычно приятно благодарить за бал после бала, но это было настолько чудесно, что мы решили поблагодарить вас прямо сейчас! — послышался голос, сопровождаемый звоном колокольчика.

Все смотрели на меня с улыбками, получая в ответ ту самую дежурную улыбку, которая намертво прилипла к моим губам.

— И этого бала не было бы, если бы не наша замечательная ректорша! — растроганно заметил чей-то отец, едва ли не утирая скупые слезы. — Поэтому мы решили подарить вам подарок! Внесите подарок! Дверь открылась, а на пороге появились слуги с большой, украшенной самоцветами, шкатулкой. Подарок от родительского комитета? Ничего себе! Я даже не думала, что их благодарность будет измеряться не только словами!

— Мы ошибались в вас, дорогая ректорша, — в центре зала, куда меня торжественно пригласили, стоял седовласый король. — Вы — лучший ректор, которого мы могли бы себе представить!

— Так заботиться о наших мальчиках! — растроганно заметила маленькая королева в синем, смахивая слезу и обнимая сына. — Мы тронуты! Они столько про вас рассказывали, поэтому…

— Мы решили отблагодарить вас! — закончил бородатый король, поднимая свой кубок. Слуги откинули крышку шкатулки, в которой лежало роскошное ожерелье. При виде такой красоты мне срочно захотелось обзавестись собственной сокровищницей! Невероятно! Я смотрела на игру самоцветов в золотой оправе, а потом переводила взгляд на улыбающихся родителей, преисполненных искренней благодарности.

— Примерьте его! — предложил толстый король, пока я протягивала руку к этому невероятному украшению. — Вы — украшение этой Академии.

Я взяла в руку холодную и тяжелую цепочку, глядя, как играют в руках огромные камни.

— Меряйте, дорогая наша! Не стесняйтесь! — меня подбодрили аплодисментами, а у меня по щеке потекла слеза, которую я не смогла удержать в порыве чувств. Я осторожно положила ожерелье себе на грудь, чувствуя, как дрожащие руки не могут справиться с застежкой.

— В этой Академии вам самое место, — улыбнулся тощий король, делая кому-то едва заметный знак.

— Поэтому вы останетесь здесь навсегда! — послышался голос магов, выходящих вперед и протягивающих ко мне руки. Ожерелье впилось в мою шею, а на лицах королей, королев, принцев и придворных блуждали довольные улыбки. Я чувствовала, как задыхаюсь, пытаясь снять с себя подарок. Это какая-то шутка? Что происходит?

— Мы, конечно, ценим вас, но переживаем за наших мальчиков. Вы молодая, симпатичная, — слышала я голоса, чувствуя, что это — какой-то дурной сон. — А нам не нужен скандал с бастардами! Все девочки мечтают выйти замуж за принца… Тем более, что ваша Академия уже однажды показала себя не с лучшей стороны!

— Я не хочу… за… принца… — шептала я, падая на колени и пытаясь снять эту золотую змею с шеи. Мои руки тянули удавку, но она не поддавалась!

— Это сейчас не хочешь. Потом захочешь, — со знанием дела заметил спокойный женский голос. — Знаем мы таких… Поэтому мы решили обезопасить наших мальчиков! Вы не подумайте, что это — проклятие! Это — просто мера предосторожности!

— Чтобы история не повторилась, чтобы принцем не обольстилась… — бубнели маги, а я чувствовала, как ожерелье нагревается, едва ли не обжигая кожу. По щекам текли слезы, в голове все перемешивалось, а перед глазами вертелись в дьявольской пляске улыбчивые лица, роскошные одеяния, блестевшие драгоценностями, кубки и короны, сверкающие при свете тысячи свечей. Я пыталась сорвать с себя ожерелье, бросить его на пол и бежать, куда глаза глядят, но удушающий приступ кашля заставлял судорожно хватать воздух. Рядом с родителями я видела спокойные лица принцев…

— Мы заклинаем древней силой, любовь тебя сведет в могилу! — бубнели маги, пока я чувствовала, как по щекам текут слезы. «Да-да-да! Не хватало нам еще проблем с ректоршей! Еще окрутит принца, женит его на себе…», — поддакнул кто-то.

— Пей одиночество сполна, ведь жизнь — любви твоей цена, — слышались голоса, пока я пыталась сделать глубокий вдох. — Как только влюбишься — умрешь, конец бесславный свой найдешь… Если взаимность придет, то любимый тебя убьет!

Я стиснула зубы, делая рывок… Еще немного… Еще чуть-чуть… Перед глазами стояла пелена, сквозь которую сверкали драгоценные камни.

— Ни мертвый, ни живой проклятие не снимет! — выкрикнул кто-то, а я почувствовала, вокруг себя странный яркий свет, который окутывал меня с ног до головы, поднимая вверх. — Оно останется с тобой. И больше не покинет!

Свет рассеялся. Я лежала на полу, а у меня на шее было то самое ожерелье, сверкающее самоцветами. В голове все помутилось, а я до конца не понимала, что произошло… Перед глазами были носки, расшитых драгоценностями и кружевом туфелек, подолы роскошных платьев, но никто не бросился меня поднимать с пола.

— Отличное вино! — заметил какой-то король будничным голосом, пока я пыталась опереться на дрожащие руки, чтобы встать. — Это из ваших королевских виноградников?

— О, да! Это — наша гордость! — рассмеялся бас, как ни в чем не бывало. — Слыхал, что вы разрабатываете Северные Рудники? Ну как? Много добыли серебра? Серебро нынче в цене!

Я пыталась встать, но руки дрожали. На паркет упали капли слез.

— Великолепное платье! Ваш портной — просто умничка! — ворковал кто-то неподалеку, пока я пыталась отдышаться. — Невероятный фасон! А какая вышивка! Изумительно!

— Да что вы! Ваш портной — просто мастер! Я смотрю на ваш корсет и понимаю, что здесь наверняка вся королевская сокровищница! — смеялся кто-то из дам, пока я сглатывала и поднималась на ноги.

— Не вся, но…. Как говорила моя покойная матушка перед моей свадьбой, удачный брак, это когда на твоем корсете половина сокровищницы!

Меня мутило и шатало, по щекам градом текли слезы.

«Надо было еще сказать, чтобы к принцам близко не подходила!», — слышался визгливый женский голос. «Не переживайте, ваше величество! Она теперь ни к кому не подойдет!» — слова растворялись в оживленном гуле. Принесли новую закуску, которую все норовили попробовать.

— Отличный бал! Не чета, конечно тем, которые даем мы… Кстати, приглашаем вас через неделю! — весело смеялся кто-то неподалеку. — Там будет волшебное представление! Придворные маги у меня такие выдумщики!

Сотни голосов сливались в один протяжный гул. Гул перерастал в звон, а я дошла до стеночки, опираясь на нее.

— С вами все в порядке? — поинтересовался бородатый король, протягивая мне кубок. — Вы что-то побледнели! Вы хорошо себя чувствуете, или вам нездоровится?

Я не вдумывалась в слова, идя вдоль стены и чувствуя приступы дурноты. Руки дрожали, ноги прогибались, а сердце, словно кто-то выжигал каленым железом.

— Эй, вы не переборщили? — подозрительно спросил кто-то позади меня. — Она какая-то бледная!

— Оклемается! — заметил еще один голос. — Это всегда так! Не обращайте внимания, Ваше Величество! Вы слишком много внимания уделяете какой-то простолюдинке!

— И то верно. Нищета нам не чета, — благодушно захохотал бас. — Так вот… На чем я остановился… Значит, мой достопочтенный предок решил однажды ввести закон о праве наследования по женской линии… А все почему, потому что ему предсказали, что он погибнет от рук своего сына! Слышали эту легенду?

Я вышла в коридор, тяжело дыша и почти ничего не видя перед глазами. Моя комната была совсем неподалеку, а я ковыляла, чувствуя, как внутри все переворачивается. Еще немножечко… Еще чуть-чуть… Дойти бы до комнаты…

Моя рука опустилась на ручку двери, но дверь была закрыта. Дрожащими руками я нашла на поясе ключ, вставила его в замочную скважину, а потом нырнула в темноту, обессиленно падая на кровать.

— Нееееет! — закричала я, задыхаясь и сжимая подушку. — Неееет… За что? Что я им такого сделала? Я же… я… старалась… Я ничего им не сделала плохого… Они не имели права так со мной поступить… Что за несправедливость? … За что обрекать меня на вечное одиночество? За что?… Я же говорила им, что меня не интересуют их наследники!

Перед глазами стояли принцы, которые молча, а кто-то даже с улыбкой смотрел на то, как я валяюсь на полу. Из груди вырвалось рыдание. Я задыхалась, захлебывалась своим горем, понимая, что для них какая-то букашка… Маленькая букашка, которую легко стряхнуть с платья одним движением руки… Маленький человечек, которого легко казнить или помиловать… Им плевать на мою судьбу, плевать на то, что я чувствую… Ладно, принцы! Но зачем лишать меня права любить и быть любимой? Я же могу полюбить не принца? Что значит «чтобы история не повторилась»? У меня что? На лице написано «мечтаю стать новой Золушкой»?

Как же это подло и бесчеловечно!

Я чувствовала, как десятки дорогих туфель просто взяли и растоптали мою жизнь, лишив ее чего-то важного… Я … я… никогда никого не полюблю… Никогда… Я им жизнь, идиотам, спасла…

Я задыхалась, уткнувшись в одеяло, чувствуя, как слезы льются ручьем. Неужели, если я кого-то полюблю, то непременно умру? Где же я так провинилась? И хоть бы кто-нибудь утешил… Еще и преподаватели стояли молча! Могли бы заступиться! У меня такое чувство, словно меня предал весь мир!

В дверь настойчиво стучали. Я сглотнула, пытаясь взять себя в руки.

— Кто там? — хрипло спросила я, сжимая одеяло. Неужели кто-то пришел меня утешить? Неужели кому-то не все равно, что я сейчас чувствую…

— Их величества и их высочества, желают видеть вас на заключительной части бала! — торжественно объявили мне. — Что им передать?

Маты, которые я паковала в чемоданы ненависти — вот что им передать! Звиздюля бандеролью! Я размазывала рукой слезы по горячим, пылающим щекам, вспоминая ту черную неблагодарность, которой мне отплатили за все… И ведь никто! Никто! Не пришел ко мне, зная, насколько мне плохо…

«Чего ноем?», — появилось на стене, расплываясь перед глазами.

— Ноем?!! — истерично заорала я, швыряя с ненавистью подушку в стену. — Ты это называешь «ноем»? Пошел вон отсюда! Тоже мне… Утешитель! Я кому сказала!

«Ну прокляли, и что с того?» — появилась надпись над упавшей подушкой. «Подушку подними. Тебе потом на ней спать!».

Я просто задыхалась от негодования, чувствуя, как дрожат руки и сердце.

— Прокляли? — я едва сдержала слезы, до боли кусая губы. — Да, прокляли! Прокляли! Навсегда! И теперь я никогда не смогу полюбить!

«Тебе такого не говорили, заметь!» — прочитала я, делая глубокий вдох.

— Никогда… — нервно дышала я, чувствуя, как слезы текут по щекам с новой силой. — Никогда… Страшное слово… Никогда… Меня никогда никто не обнимет… Никогда не поцелует… Никогда не…

«И этого тебе тоже не говорили! Не выдумывай!» — снова появилось на стене, а я уткнулась лицом в одеяло. Мои плечи вздрагивали, а из груди вырывалось на волю несчастное сердце… Бедное, бедное сердце… Теперь тебе нельзя любить… Понимаешь? Нельзя… Тебе запретили…

Сердце громко стучало, отдаваясь в ушах, негодуя против такого запрета.

— Я прошу тебя… Научись не любить… — простонала я, терзая одеяло. — Меня никто никогда не обнимет… Никогда не поцелует… А мое сердце навсегда превратится в камень… Да… В камень… Лучше умереть сейчас, чем жить с осознанием что никогда и никого…

«Тебе сказали, что любовь тебя убьет! Но тебе никто не запрещал любить! И тебя никто не запрещал любить! Как же с тобой тяжело!» — появлялось на стене.

— Лучше умереть… — прошептала я, роняя слезы и глядя в сторону окна странным и долгим взглядом. — Я так не хочу… Не хочу всю жизнь мучится…

Мое сердце ухнуло вниз в тот момент, когда меня резко подняли, отрывая от одеяла, которое я все еще сжимала в темноте. Я едва стояла на ногах, тяжело дыша, а меня грубо и больно прижали к себе, обнимая так, что мои несчастные ребра чуть не ушли на больничный.

— Не обнимет, говоришь? — услышала я низкий и хриплый голос возле уха. В — И что? Ты уже все? Умерла? Давай, объявляй дату похорон!

Я боялась даже вздохнуть, чувствуя щекой мягкий бархат чужой одежды и стальную хватку. В комнате было темно, а мои руки уперлись в чужую грудь, пытаясь оттолкнуть от себя или притянуть к себе… Я еще не решила.

— Так, что у нас дальше по списку? — мою голову резко подняли и запрокинули назад, а через секунду я почувствовала внезапное и неожиданное прикосновение холодных губ к своим губам.

Я простонала, задыхаясь от смятения, чувствуя, как меня грубо целуют, придерживая мое лицо рукой, не давая мне возможности вырваться. Или у меня поднялась температура, или его губы действительно холодней льда…

— Клянись, что ничего с собой не сделаешь! — услышала я, чувствуя, как меня держат за подбородок. Мне совсем не нравился его тон. Я даже попыталась отстраниться, но меня крепко держали.

— Это — мое дело…, - я попыталась отвернуться, чувствуя, как мое лицо грубо развернули обратно. Я не могу понять, меня целуют или наказывают, потому что назвать такие поцелуи «романтикой» может только мазохист со стажем. Он целовал грубо и как-то жестоко, не давай даже права на вдох.

— Клянись, что ничего с собой не сделаешь! Повторяю второй раз! — меня крепко держали за подбородок, а я чувствовала, как слезы стекают по щекам.

— Это… — всхлипнула я, задыхаясь и закрывая глаза. — Это моя жизнь… Я делаю с ней то, что хочу… И никто… Никто… Не смеет мне приказывать…

— Ошибаешься! — я почувствовала, как чужие пальцы впиваются в мои волосы, а мое горячее от слез дыхание согревает холодные губы против моей воли. Я пыталась отстраниться, умоляла отпустить меня и не сжимать так больно, но стоило мне только попытаться высвободить руку, как ее тут же схватили и завели мне за спину. Вторую руку постигла та же участь. Меня снова держали за подбородок, пока я пыталась сделать глубокий вдох.

— Я повторяю в последний раз. Ты. Клянешься. Что. Будешь. Жить? — я чувствовала, как его пальцы больно впиваются в мою спину.

— Клянусь, — простонала я, чувствуя, как задыхаюсь. — Клянусь, что буду жить.

— Так, словно ничего не произошло! — твердили мне, а я почувствовала холодные пальцы на своих щеках. — Повторяй.

— Клянусь, что я буду жить, — скривилась я, набирая воздуха в грудь. — Словно ничего не произошло.

Через секунду меня отпустили, а потом прижали к себе, как ребенка, молча гладя по голове и по спине, успокаивая и не давая уйти. От такой нежности, становилось как-то не по себе…

— Все, — голос стал мягким и спокойным. А холодные губы поцеловали уголки моих глаз. — Прекращай плакать. Они не заслуживают того, чтобы видеть тебя в слезах. Ты вернешься в зал, как королева. Как будто ничего не произошло.

— Как… — всхлипнула я, прижавшись лбом к чужой груди. — Как королева? В простыне? Тебе — то самому не смешно?

— Кто сказал, что ты пойдешь на бал в простыне! Маски сняты. Маскарад окончен! — услышала я, а меня развернули к кровати, на которой лежало платье, от которого у меня перехватило дыхание. Роскошное, алое, расшитое драгоценностями настолько, что оно искрилось. На полу стояли туфли.

— В тон твоему ожерелью, — усмехнулся голос позади меня, пока я понимала, что такого платья я не видела ни у одной из королев на балу. Нет, платья гостей действительно были шикарными, но по сравнению с этим платьем, они казались драными наволочками. Такое чувство, что хозяин не просто подарил Добби носок, но предварительно слегка заштопал его и добавил пластмассовых бусинок.

Я обернулась, а позади никого не было. Бережно, боясь повредить красивую вышивку, вдыхая от изумления, я снимала с себя простыню, чтобы переодеться. Платье было тяжелым и роскошным! Вот это я понимаю, целая сокровищница! Я осторожно примерила туфли, расчесала волосы, заглядывая в зеркало, из которого на меня с изумлением смотрела какая-то сказочная королева.

Раздался требовательный стук в дверь.

— Вы там скоро? Осталось еще два танца! Вас срочно хотят видеть! Простолюдинке негоже заставлять королей и королев ждать! — послышался противный голос, а я подошла к двери и распахнула ее, заставив слуг отшатнуться. Медленно, чувствуя какое-то странное оцепенение, я прошла в зал. При виде меня стихла даже музыка. Чей-то бокал упал из рук.

Я молчала, глядя какими глазами смотрят на меня «заботливые родители», в один момент потерявшие дар речи. Оркестр пришел в себя раньше, поэтому выдал первые ноты. Вместо того, чтобы танцевать, все смотрели на меня. Музыка снова стихла.

— Это откуда у тебя такое платье? — послышался нервный голос. — Да как ты смеешь, простолюдинка, носить такой наряд! Чтобы какая-то простолюдинка нацепила на себя …

По залу прокатилась буря негодования. Негодовали даже слуги, расхваливая платья своих господ, уверяя, что по сравнению с их платьями, мое — половая тряпка.

— Кто дал тебе право носить платья, не подобающие твоему положению! — разразилась криками толстая королева, скривившись так, словно только что глотнула уксуса. Она швырнула мне под ноги кубок с вином.

Крича и топая ногами, они не заметили, как одна за другой стали гаснуть свечи. Огромные двери с золотыми вензелями, аккуратно прикрылись. Я видела, как по лицу Винсента поползла странная улыбка. Мадемуазель Шарман тихо рассмеялась, пряча улыбку под облетевшим веером. Арден вскинул голову, однобоко улыбаясь, Лючио кивал, пряча глаза и улыбку, а Робер прикрыл улыбку рукой. Дракон закатил глаза и скрестил руки на груди.

— Я так и знал, — послышалось со стороны преподавателей, которые смотрели на меня странным взглядом.

В абсолютной тишине и полумраке я услышала шаги. Гости оборачивались, глядя на высокую фигуру в усыпанном драгоценностями камзоле и черной кружевной маске, спокойно идущую в мою сторону.

Мне молча подали руку в черной перчатке, на которую я смотрела с изумлением, осторожно, недоверчиво положив поверх нее свою. В зале царила тишина. Я видела золотистые волосы, которые ложились на черный камзол. Даже сквозь перчатку чувствовала холод чужой руки, пока меня медленно вели в центр зала. Оркестр выдул первую режущую ноту, а потом стал медленно входить в ритм. Музыка становилась все мягче и мягче. Я растерялась… Я не умею танцевать… Я не знаю, куда девать руки и…

Мои пальцы дрожали, а их молча успокаивали в своей руке. Я сглотнула и вцепилась в чужое плечо, лихорадочно семеня ногами… А еще мне совсем не нравились эти взгляды… И платье было хоть и невероятно красивым, но таким неудобным! И туфли тоже были неудобными… И паркет скользким… И атмосфера недоброжелательной… Наверное так оправдываются футболисты, не умеющие играть в футбол… Я запаздывала, чувствуя себя бревном, которое таскают за собой по паркету… Иногда, чтобы войти в ритм, я спешила, сжимая чужую руку изо всех сил … Но потом отвлекалась и понимала, что снова опаздываю. Мои ноги меня не слушались, двигаясь слишком медленно и как-то неуклюже. Я случайно наступила на чужую ногу, но меня погладили по руке пальцами, а потом стали осторожно гладить мою талию, успокаивая … Через мгновение я почувствовала себя очень приближенной к его хозяйской персоне. Глубоко дыша, сопя от усердия и стиснув зубы, я продолжала семенить по паркету, под нежную и чертовски — грустную музыку, которую писал неизвестный композитор, вдохновленный скачками валютных рынков. Она то поднималась в игривый мажор надежды, то резко опускалась в тоскливый минор разочарования, минуя зловещие переходы, во время которых меня прижимали к себе, ведя по залу.

Я не чувствовала его дыхания, но чувствовала, как бережно держат мою руку, как молчаливой улыбкой прощают мои ошибки. «Давай, посмотри на него!» — убеждала себя, незаметно кусая губы. У меня не хватало смелости поднять глаза, чтобы встретиться взглядами. «Ну чего ты боишься?», — шептала я самой себе, чувствуя, как меня качает в чужих руках. Пуговицы, отделанные драгоценностями, воротник — стоечка с черным узором и черными сверкающими камнями, светло-русые волосы, лежащие на плечах, красивый подбородок, красиво очерченные губы и черное, глухое кружево маски, скрывающей даже цвет глаз… Пока я пыталась присмотреться получше, мне подарили насмешливую улыбку.

Музыка набирала обороты, заставляя нас кружиться еще быстрее, а потом резко стихла, завершаясь тяжелым аккордом. Улыбка, адресованная мне и…

Я дернулась, глядя, как мои руки обнимают тьму, как она рассыпается черным прахом, окутывая меня с ног до головы, а на пол падает черная маска…

Синие… У него синие глаза…