***
Ты знаешь прекрасно, Дея, что во время быстрой фазы сна мозг может воспринимать новую информацию, а что куда важнее - помнить ее. Помнить ты ее не будешь, буду я. Я спрячу ее так глубоко внутри, что из знания она превратится в чутье, и ты не избавишься от ощущения, что ты предвидела это, что сработала интуиция и ты заранее знала чем все закончится.
Ты не видишь. Твое лицо все так же под подушкой, сознательная часть отключена. Я расскажу тебе, что происходит.
В комнате действительно был человек-мотылек. Из рассказов Венедикта Блавацкого ты помнишь, что этот монстр родом из США, что легенды о нем стали слагать в 60-ых, очевидцы описывали как человека с трехметровыми крыльями. Он проскользнул по заголовкам газет и стал легендой.
Мофман, именно так его звали, был покрыт пухом, и в принципе, действительно всячески походил на мотылька, особенно лицом и двумя огромными глазами. Только ноги у него были относительно человеческие, тоже покрытые мягкой светлой шерстью, но это незаметно. Ты не успела увидеть, что Мофман носил треники на широкой резинке темно синего цвета.
Если бы у тебя было чуть больше времени рассмотреть, ты бы заметила и блокнот с маркером в его руке лапах. На этом твое зрение заканчивается - начинается мой слух.
Шуршание маркера по бумаге, хлопот крыльев.
- Ты с ума сошел? Мне пришлось ее вырубить! Что вообще происходит? Кто тебе разрешил покидать резиденцию? - злится тот наркоша. - Ты же знаешь, я не говорю по древне-арамейски. Рисуй! Да! Рисуй! - наверняка он показывает ему руками и разговаривает с ним как с идиотом. Естественная интонация когда приходится говорить с двухметровым мотыльком. Вряд ли ты добьешься от него полноценного разговора.
- Астронавт?
Скрежет и шуршание. Маркер бегущий по плотной бумаге.
- Скафандр? Что-то случилось со Скаф? - только вслушайся, как волнительно вздрогнул его голос. Видимо, эта Скаф очень дорога ему. - Что с ней случилось?
Только вслушайся в эту тишину. Тревожно мнительную. Волнующую. Бликующая оттенками страха.
-Она пропала? - спрашивает он трогательным шепотом. - Боже мой. Боже мой. Что случилось? У нее же была опер-группа. Какое сегодня число? Срань господня, скоро же день равноденствия. Межизмеренческие контуры...
Ты слышишь, как он обеспокоенно носится, может, даже чувствуешь, как задышали твои поры кожи, потому что он убрал подушку с твоего лица. Суетливо, словно поправил чашку.
У него интересный голос, да? Ты заметила? Вечно скачущий, такой наигранный, полный интонаций, эмоций, иногда излишне высокий. Не ври мне, Дея, он тебе понравился. Этот излишний и нагроможденный юноша, вырванный неясно откуда. А еще тебе нравилось, что он постоянно тебя касается. Да? Да?!
- Что ты сделал, Мофман? Что? - сколько необузданного гнева в этом неуравновешенной душонке. - Еще мотылек? Семья мотыльков? Скаф и семья мотыльков? Я не понимаю...
Он шепчет нечто неслышимое. Может разговаривает с этими щупальцами, о которых он упоминал.
- Повелья? Она на острове Повелья? - ужас карабкается по звуковым волнам, теребит связки, исходит. Страх, такой любовный страх. - В день Сатурналий?
И слышно только дыхание: его и мотылька. Твое сопение. Может сейчас, в глубоком отрубе, ты различишь мой голос ясно и четко, как слышишь их голоса?
- Папочка меня убьет. Папочка меня убьет. Моя Скаф, моя малышка Скаф. Надо лететь к оккультистам, боже мой. Там же сезон охоты. Там ее разорвут.
Он шепчет с надрывом, и может, услышишь, как слезы бьют об пол. Ранимый и гиперэмоциональный - полная твоя противоположность.
- Это все ты виноват, Мофман! Ты виноват! Они убьют ее! Моя малышка Скаф...
Что-то гремит, видно, какая-то потасовка. Что-то не так. Что-то совершенно не так. Они уходят. Уходят совершенно беззвучно, так же как и появились.
Мы остаемся с тобой наедине, как и всегда.
Ты снова хочешь уйти в воспоминание. На. Пожалуйста. Давай я тебе предоставлю по вкусу, в твоем нынешним эмоциональном спектре тревоге и страха. Давай вспомним Геру, твою лучшую подружку.
Ты была слишком маленькой, чтобы понять - что с ней что-то не так. Ты видела, как у Финна от ужаса округлились глаза, когда Гера из багажника автомобиля достала лук и стрелы.
Ты ей страшно завидовала. Гера с этим луком казалась невообразимой крутой, напоминая иллюстрации из детской книжки про Геракла и кентавров.
А еще ты помнишь Святого Себастьяна, Венедикт показывал тебе картину Сандро Ботичелли, одну из приличнейших и наижнейших версий. Хрупкое и красивое лицо, вздернутый горделивый подбородок, темные локоны. У него такой лик, что ты забываешь о стрелах воткнутые в плоть.
- Он чем-то похож на Геру, - ты не знала чем, но верно поймала ощущение. Венедикт вздрогнул от замечания.
- На самом деле он похож на одного мальчика. Я ищу этого мальчика.
- Передайте ему, что этот мальчик очень красивый.
У Геры проступают мышцы на руках, когда она натягивает тетиву. Ты не узнаешь ее с луком. Обычно Гера разительно громкая на фоне своего брата. Она не знает покоя, носится, шумит, но тут она безмолвна.
Твой отец почему-то дает ей пару указаний, и она даже не пререкается. Ты маленькая, ты не задаешься вопрос, откуда твой отец знает как лучше натянуть стрелу.
Ты и Финн осторожно сидите рядом, и каждый раз когда Гера выпускает стрелу, Финн хватает тебя за руку. Словно боится, что стрела волшебным образом изменит траекторию и угодит кому-то в глаз.
Ты ловко вычеркиваешь воспоминания, ты подстраиваешь их под себя, складываешь в красивую шкатулку и поливаешь медом так, чтобы она утонула там.
Ты не помнишь панического страха Финна. Ты не помнишь, как Гера частенько отрывала крылья бабочкам, а чаще всего - мотылькам.
Белым пушистым мотылькам.