***
В противовес своему отцу, ты любишь системность, Дея. Твой отец порождал в квартире хаос, и был вечно вовлечен хитросплетенным грибами. Немытые кружки плодились вокруг него, а конспекты, пробирки, все ползло по столам, коврам и полу. Мама ненавидела его за это, но ничего не могла поделать. Поэтому отыгрывалась на тебе. Вы вместе чертили карту комода и обозначали на плане, где будут храниться твои свитера, а где носки. Над рабочим столом висели листы А4 на каждый день.
Подъем, уборка, завтрак, снова уборка, уроки, обязательно по таймеру. Вся твоя жизнь шла по строго отведенному таймеру. Тикающий механизм, этот неприятный скрежет.
Когда ты ударилась об асфальт ты услышала именно его. Хриплый вопль таймера в виде головки чеснока. Мама грозно ставила его на стол, следовала за тобой, ставила снова. Ты делала уроки – он смотрел на тебя, ты ела – он смотрел на тебя, ты гуляла и прятала его в кармашке.
Таймер звенит, Дея, скрипом тормозом, стуком внутри твой черепной коробки. Твое время вышло, Дея.
Ты не обижалась за ее постоянный контроль. Твоя мама боялась, что ты навсегда останешься оторванной от мира, погребенной заживо в конспектах твоего отца. Она играла с тобой в школу, в порядок и расписание, надеясь создать хоть иллюзию чего-то нормального.
Ты вспоминаешь полукруги папиных кружек, порванные от обилия листков папки, шлейф беспорядочности за ним. Папа всегда придерживался порядка, просто его порядок никто так и не понял.
Давай составим расписание, Дея.
15:46 – твоя голова ударяется об асфальт.
15:48 – прохожий вызывает тебе скорую
15:54 – скорая приезжает
15:54 – парень, толкнувший тебя под машину, уходит.
15:56 - твою голову приподнимают.
15:56:57 – ты отключаешься.
Тебе ведь нравится это чувство? Чувство отключенности?
Помнишь как Гера, своенравная Гера, хотела всем доказать, что она взрослая и сильная. Она хватает тонкими загоревшими ручками из багажника арбуз под предупреждающие возгласы родителей, хохочет победителем, пускается в бег...Но ее мышцы не выдерживают. Она роняет арбуз на проселочную дорогу с глупым звуком. Он трескается на пополам, и арбузным красный сок растекается линиями, пачкает ее белые носочки, словно кровь каплями.
Гера несет твою голову, но мышцы не держат, роняет. Твоя глупо глупо раскалывается пополам.
Может сейчас, мать его, сейчас, когда твое тело грузят в карету скорой помощи, ты вспомнишь обо мне? А? Вспомнишь, что видела? Давай! Давай! Это почти похоже! Ты знаешь меня! Мы все время вместе. Давай же, услышь меня, давай-давай! Может твои мозги наконец-то стряхнули так, что ты услышишь?
Но в больнице ты слышишь боль и мамин плач. Плач твоего сводного брата, ему не исполнилось и года. Мама держит тебя за руку и смотрит проникновенно.
Ты начинаешь вспоминать. Давай.
Тебе 11. В тебе плютей ивовый. Твое тело тонкое, легкое, обездвиженное. Тебе несколько раз промыли желудок, поставили капельницу, и ты кажешься себе крошечной и невесомой, тебе много что кажется, например, я.
Я держал тебя за руку, я вцепился в твои тонкие пальцы и не отпускал. Где были твои Блаватские?
Твой отец, разумеется, знал, что нужно делать. И он уже сделал, это было непоправимо. Мама в палате разводила истерику, кричала и требовала развода. Когда ты неожиданно вынырнула, а мои пальцы распустились, мать бросилась к тебе с теми же глазами, которые ты видишь сейчас.
Ты смотришь на нее с удивлением, в ней слишком много жалости, а еще заботы, а еще...обиды. Да. Тебе кажется, что она на тебя обижена.
- Как ты вообще могла такое сделать?
Ты ничего не понимаешь, совсем ничего. Отчим хмурит брови, прижимает своего сына к груди. Они в ярости, в воздухе это отчетливо слышится. А еще слышится голос того парня с подведенными глазами, будто сквозь радиопомехи.
- Я сделал что-то очень плохое. Очень-очень плохое, - он всхлипывает. – Папочка меня убьет. Но я не мог поступить иначе, пожалуйста, спаси меня. Помоги, пожалуйста, солнце, прошу тебя. Я не хотел. Не хотел. Это вышло случайно.
Ты слышишь его на задворках, будто из ушибленного затылка. В глазах плывет, и тебе нужно секунды три, чтобы вдруг осознать свою боль и понять, что с твоей рукой что-то не так.
Правая рука запакована толстым слоем гипса, ты видишь какие-то проволоки, ты не понимаешь.
С тобой что-то не так. В тебе что-то изменилось. Что-то не так.
- Я не хотел, я честно не хотел. Если папочка узнает, что я сделал...
- Как ты могла, Дея? Как ты могла? – мама спрашивает сокрушенно, хватая твою здоровую кисть. Тонкую и изящную, левую. Она держит ее так крепко, что кожа на ней краснеет и взбухают зелено-синие вены.
- Что...что случилось?
Отчим раздраженно фыркает и оборачивается к окну. Не будь ты так обессилена, ты бы попросила его выйти. Рука в гипсе ужасно болит. С тобой что-то не так. С тобой точно что-то не так.
- Это из-за видео, да? Из-за твоего...
Она никогда не договаривает, и никогда не договорит. Мать отворачивается и дует губы, она злиться, она обижается, все эти докрасна вскипеченные эмоции исходят от нее жаром, и тут ты догадываешься.
Она уверена, что это ты бросилась под машину.
- Он бросил нас, сколько раз тебе это повторять? Ему плевать на нас.
Он не бросил, он ушел. Тихо, постепенно, на цыпочках, все больше и больше отдаляясь. А она толкала его в грудь и винила во всем. В последний раз ты видела его за квадратным белым окошком больничной двери. Его темный силуэт, прижатую к стеклу руку. Ты хотела крикнуть: папа, папа, я здесь! Однако, это было бы неприлично отвлекаться во время сеанса с психологом. А ты всегда была правильной и воспитанной девочкой, Дея. И что? Стоило ли это того?
- Ты подумала обо мне? О своем братике?
Жестокая девочка Дея, как же тебе хочется рассмеяться? Просто от нервов, от шока, что мама вслепую предположила, поверила и удостоверилась, что ты пыталась покончить с собой. Как вообще можно было додуматься до такой глупости? Бедная твоя, недалекая, мать. Папа бы сразу же все понял.
Мама раздражалась гневной тирадой, истеричным спектаклем, больше смущающим, чем затрагивающим.
А ты погружалась внутрь себя с каждым гневным словом, и с ужасом осознавала: твоя мать, даже без высшего образования, совершенно права. Ты могла покончить с собой.
Ты никогда не думала о суициде. Нет. Даже намека на эту мысль не появлялось. Это было что-то запретное и грязное. Это было что-то легкое и неправильное. Хорошие девочки не кончают с собой.
Но ты удивляешься, как тебе не приходила эта мысль раньше. Это же так просто, так тебе подходит, как желтый летний сарафан привезённый из Парижа. Это можно было от тебя ожидать. Ведь давай начистоту, Дея? Что тебя ждет? Новые галлюцинации, жалкое подобие существование и пожизненное обеспечение под крылом матери? С твоими особенностями полноценная деятельность для тебя невозможна. Ты вышла из кафе и увидела горящий Сатурн. Случайный фактор всегда в силе, сколько бы не тренировала свои дыхательные практики, не перекатывала монетки сквозь пальцы, сколько бы детских воспоминаний не нанизывала на ментальные четки, все равно, ты всегда подвешена. Ты можешь взорваться в любую секунду. Твой собственный бред ускользнет от тебя и разрушит твое жалкое подобие жизни.
У тебя недостаточно смелости, чтобы жить по-настоящему, и недостаточно, чтобы умереть.
- Я не могу так, солнце. Не могу. Я не хотел. Все вышло из-под контроля. Она заговорила о Финне.
А был ли мальчик? Был ли этот псих в кофейне? Была ли твоя подруга? Вдруг ты уже свихнулась и не заметила этого? Думаешь твои таймеры, системы и дневники помогают? Как ты вообще можешь быть в себе уверена?
Я знаю, о чем ты подумала, о том, что бы было будь у тебя смелости больше жить. Ты знаешь, с твоим диагнозом нормально не живут, но ведь как-то надо. Представь себе альтернативную реальность, Дея, где ты не борешься с недугом, а зарываешься в нем? Себя безумную, свободную. Бродячую сумасшедшую на улице. Тот же псих из кофейни.
А был ли он?
Ты отвлекаешься, потому что замолкает мама. Она с недоумением смотрит в свой телефон.
- Соседка говорит, что к нам кто-то влез в квартиру, - с испугом произносит она и тут же вскакивает.
Она скомканно с тобой прощается, быстро и набегу, будто секунду назад не орала на тебя.
Ты остаешься одна в сумерках больничной палаты, понимаешь, что одна, без вещей, что даже не знаешь, что случилось с твоим рюкзаком. Пострадал ноутбук? Мерзко об этом думать, ну а стоит. Проехался по нему автомобиль, разбился ли экран при падении?
- Дея Вячеславовна, - заходит врач с твоим рентгенном, и ты вспоминаешь про руку. Он говорит беспристрастно, словно ведет прогноз погоды, где вместо карты твои остатки костей: - Оскольчатые переломы трех пястных костей, перелом ладьевидной кости с вывихом и смещением. Нужна операция, аппарат остеосинтеза, расстягивающий сустав и оберегающий поломанную кость от нагрузки. В ладьевидную кость вставить винт и спицу...
И тут ты расплакалась. Недослушая до конца, лицо исказилось и слезы полились со
всем некрасиво, с детским уродливым ревом, с красной кожей и взбухшеми щеками. Ты прикрыла лицо здоровой рукой и с недоумением уставилась на здоровую левую. Пошевелила пальцами, будто проделывала трюк с невидимой монеткой. Но она не слушалась. Левая. Не рабочая. Ненужная.
Как и ты.
***
- Как ты это сделала?
- Что?
- Вот это с монеткой. А? Как?
Ты и Финн сидели на крыльце. Гиперактивная Гера утомилась от жаркого солнца и ее сморило сном. Родители разошлись кто куда. Твоя мать пыталась вести разговор с Ланой, отцы полезли на чердак смотреть какие-то записи. Это был один из немногих моментов, когда ты с золотым мальчиком Финном осталась одна.
Ты показываешь снова. Монетка в правой, в левой, и в левой ничего нет. Секрет в ракурсе.
Удивление Финна – это сокровище, которые ты прячешь в своем сердце и памяти. Его широко распахнутые голубые глаза, приоткрытый рот. Он не верит, моргает, смеется, хватается.
Вы еще слишком малы, чтобы понять, что не все фокусы должны быть разгаданы. Вы оба из семьи ученых, тянущихся в бездну неизвестного, с параноидальным чувством все понять и постичь.
И ты бы с удовольствием рассказала, где прячется монетка. Но тебе было дороже его выражение лица. Чем ты могла еще удивить? На фоне способностей Блаватских, которые уже говорили на трех языках, ты, Дея, была совсем заурядной. Поэтому фокусы ты жадно забрала себе. Это твое, личное, единственный способ быть особенной, единственный способ быть интересной. Тебе открыто тайное знание, запретное для остальных. Ты особенная, ты исключительная, с монеткой зажатой меж пальцев.
- Прости меня, пожалуйста.
Ты выцепляешься из крепкого сна под обезболевающими, и первое что чувствуешь, ноздри забитые соплями, разгоряченность головокружения. Ты ревела белугой не обращая внимания на медсестер, пока обессиленно не заснула.
- Прости меня, нетронутое личико. Прости-прости-прости.
Ты не сразу понимаешь где он. Сидит на стульчике, сливаясь с темнотой больницы. На нем какой-то странный камзол, подводка размазанна по грязным щекам, а руки по-детски прижимают к себе твой рюкзак.
- Тебя нет, - повторяешь ты больше себе. – Тебя нет. Уходи.
Он всхлипывает, словно мальчишка.
- Ты просто галлюцинация, - сонно и устало произносишь ты. В доказательство, ты берешь со столика кружку и лениво бросаешь в него.
- Ауч! – она ударяется о его лоб и громко падает на пол. Не разбивается, но все же, не отскакивает от стены, не ударяется в окно, перед которым он сидит. Он реален. А может кружка нереальна. – Ладно, это справедливо, - он обиженно потирает лоб, и снова судорожно вздыхает. – Прости меня, птичка. Прости.
- Что ты такое? – ты думаешь встать, но от малейшего движения голова кружится от тошноты. Он опускается перед тобой на колени, смотрит прямо в глаза и хватается за здоровую руку. Поочереди сжимает каждый палец, нежно и трепетно.
- Прости меня, птичка. Прости-прости. Но я пытался спасти тебя, честно, - он шепчет, наклоняясь все ближе. Тебя поражает, какое у него открытое, яркое лицо, большие глаза, как у ребенка. В темноте ты не видишь их цвет, но кажется, от них исходит, словно какое-то сияние.
У него прикосновение душное и захватывающее, вытесняющее все. Все так же касается каждого пальца, пожимает, мнет, знакомится с каждым. Другая рука обвивает запястье, и ты вспоминаешь, что этот участок кожи слишком интимный, слишком нежный, его мало кто коснется.
- Как ты здесь оказался?
- Я с рождения отличаюсь гибкостью, - и его тоскливое раскаяние сменяется на веселость, затем снова. Он непоследователен, хаотичен в своих выражениях лица. – Я пытался спасти тебя.
- Ты кинул меня под машину.
- И тут же вызвал скорую, - спорит он. – Они бы нашли тебя, нашли и сделали таким же как и я. Разве ты хочешь этого, личико?
В нем есть что-то нездоровое гипнотизирующее, что-то вызывающее сочувствие, умиление, сопричастность.
- Никто не хочет быть таким как я, - брови кустистые поднимаются вверх. – Никто не хочет. И я их не виню. Я тоже не хочу. Они бы сделали тебя таким как я. Разве ты этого хочешь? – он кладет локти на кровать и вдруг хватает твое лицо, смотря прямо в глаза. Тебе страшно, будто смотришь в бездну. Лицо его в темноте разбивается на фракталы. Ты в испуге мечешься между правым и левым глазом, думаешь, в какой вглядеться осознанно, на чем остановиться, чтобы успокоиться. – Я видел твою маленькую жизнь, твою чистенькую комнату, твои записки, графики и дневники. Дея, потрясающая Дея, ты такая чистая, ты такая простая, ты такая логичная. Все в одной плоскости. Боже, как хорошо. Все в одной плоскости, - он синхронно проводит большими пальцами по твоим щекам. – Ты не представляешь, какая ты счастливая девочка, личико. Как все у тебя просто и хорошо.
Его голос и речи теряются в сути, находятся в убаюкивающей интонации. Тебе хочется верить, что все так и есть, что ты счастливица.
- Я хотел уберечь тебя. Если папочка узнает, что есть такая ты, он спрячет тебя, и ты станешь всего лишь кроликом. Как я. Разве ты хочешь? Посмотри на меня, - он резко встает, расправляя руки, и ты вспоминаешь, что можешь дышать. – А? – он повернулся кругом. – Я знаю, видок хорош, однако...
У него узкие бедра и слишком худые женственные ноги. Ты видишь бедренные косточки, как они топорщатся под кожаными брюками. Распахнутые идиотский камзол, холодные перстни, остужающие кожу, мишуру на тонкой шее, его выразительное лицо.
- Разве ты хочешь этого ада? Разве ты... - он останавливается, смотрит поверх тебя. – О нет. Ты то, что здесь делаешь?
Ты оборачиваешься в другую сторону, и делаешь глубокий вдох для крика полного ужаса. Псих молниеносно закрывает тебе рот.
Ты видишь его. Человека- мотылька. Из рассказов своего крестного.
А затем твоё нетронутое личико давят подушкой.