Проект Мира. Том 1

Третья тренировка за неделю. Третья попытка хоть как-то наладить взаимодействие. Третья катастрофа. Мари слышит треск стекла. Она старается держаться на плаву с чувством, что тонет. Проходит неделя — не становится лучше. Проходят дни — не становится лучше. Мари всё чаще находит Людока. Она всё чаще решает сражаться с ним, а затем идти к наставнику на тренировку или чтобы посидеть в лаборатории над проектом печати. Мари медленно тонет, утопает нещадно. Она перестает реагировать на подколки госпожи Барнс через неделю, когда наступает последняя неделя ноа, а за ноа пойдет виен, последний месяц зимы, а там и новый год. Одноклассники предпочитают её избегать. Запираясь в своей комнате, без сил и желания, чтобы Оливер видел её такой сломленной, когда она осознает, что утопает в воспоминаниях даже при нем, пустота пожирает её изнутри.

— Ты вечно так делаешь! — Оливер стоит посреди комнаты Мари, сжав кулаки. Его голос дрожит от злости, но в глазах виднеется обида и злость, настолько сильные, что Мари тошнит. Как долго Оли держал всё в себе? Мари знает, что Оливер говорит сгоряча, вспыльчиво и упрямо. Знает, что возможно, после ему станет не по себе или стыдно, но легче не становится. Оливер поджимает губы с блестящими глазами. Каждое слово бьет в грудь, словно оно становится иглами, вонзающимися прямо в сердце, но этот взгляд, полный такой обиды на неё, вызывает невыносимую душевную боль, как удар под дых, как предательство.

Она не помнит, из-за чего началась ссора, что-то глупое и незначительное. Так ведь? Почему Мари не помнит? Пытаясь вспомнить, усиливая головную боль, она осознает, что кроме тумана и пустоты ничего нет: ни воспоминаний о сегодняшнем дне, ни мыслей. С каждой секундой мелкий злится всё больше, обижается всё сильнее, а к ужасу Мари, она не знает, что делать, что сказать и как ответить, понимая, что не стоит подливать масла в огонь, но не может сдержаться, когда эта боль давит так сильно, что удушает. Мари должна была быть сильнее этого. Она не смогла. Отвечает резко, пытаясь доказать что-то, не зная, что именно, но то, что Оли не собирается слушать.

— Что именно? — спрашивает Мари ровно. Оливер сердито топает, а её головная боль усиливается.

— Считаешь себя умнее всех! Говоришь так, будто всё знаешь лучше!

— Если ты ошибаешься, я просто указываю на это, — уклончиво отвечает Мари, потому что она не считала себя умнее всех, и не старалась, не желала казаться высокомерной всезнайкой.

— Ты не просто указываешь! — повышает голос Оливер и голос режет, подобно острому лезвию. Мари вздрагивает, на мгновение перед глазами вспыхивает образ матери. Она моргает. Внезапно осознает, что сама невольно отступила на шаг назад. — Ты смотришь так, будто тебе даже неинтересно, что я говорю! Будто я для тебя никто!.. Тебя вообще никогда нет!

От последней фразы у Оливера сквозит не только злость, но и разочарование. Её пронзает. Не было? Мари так старалась быть хорошей сестрой, лучшей сестрой, которой Оли видел и считал. Чтобы Оливер находился в безопасности и был счастлив, но смотрит, будто в его глазах она предала его.

— Ты даже не пытаешься быть нормальной сестрой! — бросает обидчиво он. Мари невольно напрягается, отказываясь соглашаться.

— Это неправда.

— Правда! Ты никогда не показываешь, что тебе не всё равно! Ты никогда не злишься, не расстраиваешься! Ты вообще чувствуешь что-нибудь, а?!

— Оливер... — будто все их разговоры на ветер, все те фразы и обещания, всё забыто. Её пальцы сжимаются, пока сердце сжимается болезненно. Головная боль отходит на второй план.

— Что?! Скажешь, что я дурак? Что опять всё понял неправильно?!

— Нет, — Мари делает болезненный вдох, сдавленно отвечая. — Я просто не хочу ругаться.

— Конечно! Потому что тебе вообще плевать на меня! — от неожиданных слов, подобных болезненному удару, Мари теряется. Уж лучше бы Людок её прирезал. Лучше бы кто-то прибил на тренировке. Лучше вернуться на войну в Ямиву или Ивоминт. Куда угодно. Но не Оливер. Они редко сорятся, в детстве не мало, но после того, как Мари вступила в организацию, она боялась, что Оливер, в случае пропажи навсегда сестры, только такой её и запомнит. Её любовь всеобъемлющая, видимо, настолько сильно, что начала обжигать и удушать, а может, вовсе растворилась и бесполезная. Но Мари отказывается переставать. Нет. Он её младший брат, они её родители. Они её семья. Её семья единственное, что у неё есть. Её любовь к ним движет желание защитить, а желание защитить движет желание жить. Людок был прав. Он всегда напоминал, ради чего борется Мари. Но она не может ответить, когда горло сковывает спазмом настолько сильным, что она готова разрыдаться. Мари не может ответить и её мир рушится. Мари смотрит на него, но будто сквозь него, не видя. Оливер наблюдает за ней, тяжело дыша, но не получив ответа, разворачивается и выбегает из комнаты, громко хлопнув дверью. Она даже не двигается, замерев, оставшись стоять и смотреть на то место, где стоял Оливер. Тени комнаты кажутся глубже, а сама комната холоднее. Холод пробирает её кости, она больше не чувствует головную боль, совсем про неё забыв. Слезы капают вниз по щеке абсолютно беззвучно, теряясь и растворяясь, оставшись брошенными, покинутыми и ненужными. Только эхо его слов, врезавшееся в череп так глубоко, постепенно вытесняет всё остальное. Она не знает, сколько стоит посреди комнаты, пока внутри разливается до боли знакомая пустота. Мари вздрагивает, покачнувшись. Её дрожащая рука хватается за голову, а глаза сверкают голубым сиянием, безуспешно пытаясь отогнать чужие голоса в голове.

«— Ты даже не пытаешься быть нормальной сестрой.»

Отголоски прошлого пробивают брешь в её мыслях, а от того, что Мари не отдает себе отчет, глаза скорби не активируются, её серые глаза мигают голубым от магии, неконтролируемой на грани полноценного использования глаз Небесной тени.

«— Ты даже не пытаешься быть нормальной дочерью.»

«— Ты даже не пытаешься делать что-то правильно.»

«— Почему ты не можешь сказать правду и перестать лгать матери?»

Голос матери. Голос тёти. Голос отца. Одинаковые. Одинаково режущие. В груди становится слишком тесно, что трудно дышать. Почему, что бы она ни делала, этого никогда не бывает достаточно? Она думала, что привыкла. Она думала, что уже научилась не чувствовать. Но почему тогда это так больно?

Позже, когда Мари выходит из спальни, она заходит в гостиную, где сидит отец, задумчиво разглядывая глофон в руках. При умышленно громких и обычных для всех остальных звуков шагов, отец поднимает голову. Он разглядывает её и его плечи опускаются. Он неловко, криво улыбается ей гримасой, но Мари замечает, что при разглядывании её привычного бесстрастного лица сам вид отца становится чуть легче.

— Ты с Оливером поссорилась? — поджимает губы отец, чуть нахмурившись. Он сжимает глофон с немного большей силой. Мари видит тень беспокойства на его лице, одно не ясно, за дочь или за сына.

— Да.

— Из-за чего?

— Неважно, — пожимает плечами Мари, не желая вдаваться в подробности, которых даже не может вспомнить. Она пыталась. У неё не получилось. Отец вздыхает, проведя рукой по лицу, он звучит устало.

— Мари... — отец открывает рот, словно хочет сказать что-то важное, но сомневается, неловко замолчав. Она обращает на него свой взгляд, видя, как его глаза мечутся от неё к экрану глофона, а палец постукивает по краю устройства. Он выдыхает резко, будто решаясь, но не произносит ничего.

Кажется, её сердце никогда не излечится. Оно будет кровоточить всегда. Будто она продолжает бежать, но всегда напарывается на зазубренные края предметов, на острые грани осколков, которые впиваются в неё и оставляют порезы. Его напряженные плечи давят на неё сразу тем зданием из Вании, а беспомощность и осторожность, медленно распространяется смертельным ядом, когда он боится сказать что-то не то. Она разглядывает его усталые, но при виде неё напряженные плечи после тяжелого рабочего дня, мешки под глазами, глофон в его руках, как защита от давления и от Мари, как и связь, где он ждет возможного сообщения матери. Рассказал ли о случившемся отец матери? Стоит ли Мари ждать от неё разбор полетов?

— Я знаю, что тебе нелегко, — с заминкой произносит отец, его голос звучит глухо, будто он и сам не верит в эти слова. Отец трет переносицу, устало прикрывая глаза. Он обращает на неё свой взор и во взгляде читается не только сочувствие, сколько беспомощность. Отец пытается, Мари видит его усилия, но фраза остается незаконченной, а то, что он хотел сказать остается невысказанным и неизвестным ей. — Но Оливер...

— Я остаюсь у Артура на ночь, — кивает Мари и отец смотрит на неё с легким удивлением, но не запрещает.

— Мари... — произносит отец и смотрит, будто что-то хочет сказать, но замолкает, нервно сжимая глофон в руках, как поддержку или за единственное, что может ухватиться, он подавленно продолжает. — Просто... Просто будь острожной. Напиши, как дойдешь, хорошо?

— Обязательно, — послушно соглашается она. С рюкзаком на плече и тяжелым сердцем в рукаве она замирает возле комнаты Оливера. Мари тихо стучит, слышит, как шарканье замирает и все звуки комнаты утихают.

— Я ухожу с ночевкой, Оли. Прости, что я не та сестра, которую ты хочешь. Увидимся завтра, хорошо?

В ответ тишина. Она неловко стоит у закрытой двери. Её рука тянется к двери, но Мари себя одергивает и криво улыбается отцу, который выходит с гостиной, собираясь на кухню. Он отводит взгляд и Мари отворачивается, будто обжегшись от стыда. Её тошно. Обувшись и наспех накинув куртку, Мари уходит из дома, не оглядываясь. Пытаясь усидеть на двух стульях разом, она позабыла, что их три.

Серые облака прячут темное вечернее небо. Мари выдыхает прохладный воздух, убирает упавший лист с головы, разглядывая коричневатый с неровными порванными краями листок дерева, она выкидывает его и наблюдает, как ветер подхватывает его вместе с другими последними вырванными листьями с голых ветвей деревьев. Запах сырости и гниения знаком, до жути знакомый и приятней, чем смрад от гниющих трупов и разлагающихся тел, пожираемых стервятниками, чье зловоние прилипает к коже, проникает и застревает в легких, сколько не отстирывай одежду, останется на ней. Самое неприятное, что может быть это жаркая погода, пекло, что увеличивает скорость разложения, где кожа высыхает, с появлением трещин и выступанием разлагающейся плоти. Такие тела раздуваются быстрее, нежели могли бы обычно, выплескивая гниющую жижу наружу, появляющуюся в процессе разрыва тела изнутри из-за газов внутри. Под действием солнца тело становится похожим на мумию с выжженной плотью, сморщенное коричневато-черное, пожираемое насекомыми, чьи личинки расползаются стремительно по всему телу, проникая во все возможные места и раны, особенно в пустые глазницы, засыхающие быстрее всего. Мари не сразу понимает, что уже покинула дворы многоэтажек и прошла несколько улиц.

От не желания идти на квартиру, как и возвращаться домой, Мари бесцельно бродит по городу, не торопясь идти в нужном направлении. Она и не думает звонить Артуру, приглашать на ночевку спонтанно. Её глаза отстраняются от внешнего мира, от красного света светофора, спешащих прохожих, проезжающих машин и ожидания зеленого света. Мари идет со всеми, но одна, её сторонятся неосознанно, избегают и стараются обходить стороной. Никто не задевает плечом, вокруг неё будто воздух заряжен так, что образуется пустое пространство. Пальцы немеют от прохлады, знается ей, что как бы она не опускала руки в горячую воду, теплее не станет. Её шаги приводят к мосту, где она останавливается у перил и заглядывает вниз в мутную глубину вод реки. Обрывки воспоминаний, словно брызги ярких красок на белоснежном полотне: то ли замысел художника, то ли случайная порча бумаги, но слишком яркие. Слишком резкие. Сливаются с реальностью, как погружение в пучину вод, от которых невозможно отвести взгляд. Размывают границы с реальностью, подобно грязной воде, стекающей по испорченному холсту. Но в эту же реальность её возвращают отрывки фраз «она бросила меня», «ушла к другому» и «плевать, что я изменил, как она могла» от мужчины, которого остановили от попытки спрыгнуть с моста. Пальцы постукивают по перилам в определенной последовательности, которую сама она не замечает. Чтобы отвлечься от тяжелого сердца и мыслей о ссоре с младшим братом, Мари задумывается о самой организации. После каждой тренировки она раз за разом находит Людока и сражается, либо же тренируется вместе с ним... Как команда. Так ново и необычно, но что ужасает: с куратором получается, с командой нет. Старик говорил, что, несмотря на возникающие разногласия с Людоком, они выполняли совместные миссии исправно. Мари может это видеть на примере командных тренировок с Людоком. Её куратор профессионален до мозга костей, еще один инструмент в руках организации и агент, обученный убивать. Если понадобится — детей. Если понадобится — своих. Как прикажет глава, как прикажет организация: всё ради Розмарина, всё ради безопасности. Она может понять, что движило куратором, когда он заявлял о её слабости и был прав, когда словесно унижал и ломал её, внушая, что единственное будущее — служение организации. Мари может принять как факт, но не простить. Она не ненавидит его за то, что он сделал Мари такой, какая она есть: сломленная личность, блеклая, разрушенная оболочка самой себя с острыми разбитыми краями и пустотой внутри. Да, он сделал её такой по приказу организации. Но ненавидеть? Нет. Ненависть и месть, то что порой идет рука об руку, то, что она не испытывает и не желает, ненужный порыв и эмоции, являющиеся слабостью и ведущие на пути к саморазрушению, по пути, которому она идет, по пути порыва, который точно приведет её к погибели. Мари нужно научиться жить с этим, но это сложно. Сложно претворяться обычным подростком, ребенком, которым она не может быть. Да, Мари могла бы отыгрывать роль подростка, могла бы одеть маску, но тогда она потеряет себя. Ту единственную себя, пусть сломленную, пусть пустую и холодную, но настоящую. Ей противно от мысли, чтобы лгать родителям и младшему брату. Они заслуживают правды, но если её невозможно получить, ту, которая желаема родителям, то она просто промолчит. Пальцы Мари замирают в воздухе, а затем сжимают перила моста. Наивная. Мари всегда лгала родителям и позабыла об этом простом факте. Ложь во спасение остается ложью, какой бы она не была. Она лгала семье, лжёт сейчас и, вероятно, будет лгать дальше. Но не упоминает, что у неё их нет. Друзей нет. И она ни к кому не ходит. Когда-то была Розали, подруга детства, такая же фигуристка, как и она, теперь ненавидящая её. Розали можно назвать подругой, бывшей подругой, когда-то подругой детства, которое было, но всплыло, как это бревно в реке. Благо, что не труп, иметь дело с полицией Мари не желает. Повезло лишь с ними во время убийства «Волчары», а так обычно они нос воротят от Небесной тени, привычно обсуждают и оскорбляют за спиной, порой пытаются как-то помешать и делать жалкие потуги раздражать ту, которая эмоции магией подавляет. Всё дело в том майоре, однозначно, Мари надеется, что его повысили.