Сорняк.
<Майли>
Ужин в ресторане закончился так же, как и начался - фальшивыми улыбками для прессы и ледяным, звенящим молчанием в машине по пути назад. Том был в странном настроении: лихорадочный блеск в его глазах, пугавший меня весь вечер, внезапно сменился тяжелой, давящей задумчивостью. Он смотрел в окно на мелькающие огни ночного города, и в отражении стекла его лицо казалось маской античного тирана. Как только мы вошли в дом, он скрылся в кабинете, даже не взглянув в мою сторону, оставив после себя лишь горький шлейф дорогого парфюма и невысказанных угроз.
Следующее утро принесло временное, почти болезненное облегчение - его не было.
Опять.
Но стены особняка продолжали давить, словно сужающиеся стенки саркофага. Мне нужно было выйти. Не за ворота - это было бы слишком самонадеянно, учитывая охрану и камеры - но хотя бы туда, где воздух не пропитан запахом его бесконечных сигар и ароматом власти.
Я вышла в сад. Дальняя часть территории была почти заброшена; садовники редко заходили туда, предпочитая холеные передние лужайки. Там, за густыми, разросшимися кустами сирени, начинался старый розарий. Шипы диких роз цеплялись за мою одежду, словно пытаясь удержать. Я опустилась на скамью, покрытую лишайником, и почувствовала в кармане твердый холод. Маленький складной нож. Я стащила его с кухни еще неделю назад, пряча под подушкой, как талисман. Я надеялась, что эта полоска стали даст мне хотя бы призрачный шанс на защиту, если Том решит повторить «коньячный вечер» и снова превратит мою жизнь в пытку.
- Красивые цветы для красивой леди, не так ли? - голос раздался слишком близко, разрушая тишину.
Я вздрогнула всем телом. Передо мной, опираясь на лопату, стоял Ганс. Он работал здесь давно, но я всегда инстинктивно обходила его стороной. В его липком, оценивающем взгляде было что-то такое, от чего по коже бежали мурашки - какая-то подлая уверенность в собственной безнаказанности.
- Я просто дышу воздухом, Ганс. Занимайтесь своим делом, - холодно ответила я, вставая. Сердце забилось о ребра, как пойманная птица.
Но он не шелохнулся. Напротив, он сделал широкий шаг вперед, намеренно перекрывая узкую тропинку. Его лицо, изборожденное морщинами и покрытое сальным блеском, исказилось в ухмылке, обнажая желтоватые зубы.
- Хозяин сегодня уехал на весь день. Дела в порту, знаете ли... А вы тут совсем одна. Такая хрупкая, - он окинул меня взглядом, от которого я почувствовала себя грязной. - Наверное, тяжело жить с таким монстром, как мистер Каулитц? Я видел ваши синяки. Я бы мог утешить вас получше. Не так больно, зато куда приятнее.
Его рука, грубая, с траурной каймой грязи под ногтями и резким запахом сырой земли, потянулась к моему лицу. Я отшатнулась, каблук застрял в рыхлой почве, и Ганс оказался быстрее. Он мертвой хваткой вцепился в мое плечо и навалился всей массой, прижимая меня к шершавому, обдирающему кожу стволу старого дуба.
- Пусти! Придурок! - прошипела я, борясь с накатывающей паникой, которая сковывала легкие.
- Да ладно тебе, Майли... Кого ты из себя строишь? Ты же привыкла к грубости. Одним больше, одним меньше... Какая разница, кто возьмет то, что плохо лежит?
Когда его влажные губы коснулись моей шеи, а запах пота и дешевого табака забил ноздри, я почувствовала не страх. Внутри что-то надломилось, и наружу вырвалась острая, слепящая вспышка ярости. Я выхватила нож из кармана. Механизм щелкнул, и я, не раздумывая, с силой полоснула его по предплечью.
Ганс взвыл, звук был похож на визг раненого животного. Кровь - густая, темная - брызнула на его серый комбинезон,а потом и на мои руки.
- Ах ты, сучка! Убью! - он замахнулся свободной рукой, чтобы ударить меня в лицо, но я уже выскользнула из-под его хватки. Я бежала к дому, не чувствуя ног, не слыша его ругательств, задыхаясь от собственного крика, застрявшего в горле.
Я влетела в комнату, трижды повернула ключ в замке и сползла по двери на пол. Нож со звоном выпал из моих дрожащих рук на паркет. Я смотрела на свои пальцы - на них темнели пятна крови. Не Тома. Не моей. Но этот запах... металлический, сладковатый запах насилия... он преследовал меня, заполняя всю комнату.Кажысь этот запах будет со мной до конца жизни,пока я,не почувствую запах своей собственной крови.
<Том>
Я вернулся на три часа раньше, чем планировал. Сделка в порту прошла подозрительно гладко, бумаги были подписаны без лишних споров, но меня не покидало чувство необъяснимого беспокойства. Меня тянуло обратно в этот дом - к моему личному источнику вечного раздражения и болезненного восторга. К Майли.
В холле царила гнетущая тишина. Горничная Марта пробежала мимо с бледным, почти прозрачным лицом, пряча глаза и сжимая в руках какую-то ветошь.
- Где она? - мой голос прозвучал как удар хлыста, заставив её замереть на месте.
- Мисс Майли... она у себя. Заперлась. Сказала, что ей нехорошо, просила не беспокоить, - пролепетала она, не поднимая головы.
Я не стал слушать оправдания. Я развернулся и направился в комнату охраны. Что-то было не так. Воздух в доме вибрировал от напряжения.
- Перемотай сад. Тридцать минут назад. Задний розарий, - бросил я, отталкивая дежурного от пульта.
Я смотрел на зернистое изображение на мониторе, и внутри меня просыпалось нечто первобытное, темное, чего я не чувствовал никогда прежде. Это не была холодная ярость из-за сорванной поставки или нарушения субординации. Это была чистая, концентрированная жажда крови.
Ганс.
Эта никчемная, серая грязь, которую я нанял стричь кусты, посмела прикоснуться к тому, что принадлежит исключительно мне. К тому, что я ломал и переделывал под себя с таким трудом.
Я видел, как она ударила его ножом. Моя маленькая, отчаянная девочка. Она боролась, даже когда весь мир был против неё. В этот момент я почувствовал странную гордость, смешанную с желанием уничтожить всё живое в радиусе километра.
Я медленно достал телефон, не отрывая взгляда от экрана, где Ганс зажимал рану.
- Соберите парней. И принесите канистру бензина в старый сарай у оранжереи. Живо.
Я не пошел к Майли сразу. Гнев требовал выхода, а справедливость в моем понимании требовала огня.
Ганс даже не пытался бежать. Он был слишком глуп и напуган. Когда я вошел в сарай, он сидел на полу в окружении ржавых инструментов, пытаясь перевязать руку грязной, засаленной тряпкой. При виде меня он побледнел настолько, что стал похож на мертвеца.
- Мистер Каулитц... Послушайте, она сама... она спровоцировала... она ненормальная, напала на меня... - он рухнул на колени, его голос сорвался на скулящий фальцет.
Я молча подошел и с размаху ударил его носком тяжелого ботинка в челюсть. Хруст ломающейся кости отозвался во мне приятным теплом. Ганс отлетел к стене, захлебываясь собственными зубами.
- Ты совершил фатальную ошибку, Ганс, - тихо сказал я, доставая сигарету и прикуривая. Дым наполнил легкие, успокаивая нервы.
- Ты решил, что если она страдает из-за меня, то она стала доступна для таких отбросов, как ты. Ты забыл, кто здесь хозяин.
Я кивнул парням, стоявшим в дверях. Они начали методично обливать стены, солому и самого Ганса бензином. Садовник завыл, пытаясь отползти, но его движения были жалкими.
- Знаешь, в чем разница между нами? - я чиркнул зажигалкой, наблюдая за тем, как крошечный огонек пляшет на ветру. - Я могу уничтожать её каждый день, могу ломать её дух и тело, потому что она - часть моей души. Моя собственность. А ты... ты просто сорняк, который случайно вырос в моем саду. А сорняки, Ганс, не лечат. Их сжигают с корнем.
Я бросил зажигалку в лужу бензина у его ног. Пламя вспыхнуло мгновенно, с яростным ревом взмывая к потолку. Сухие доски сарая занялись как спички. Крик Ганса - высокий, нечеловеческий - захлебнулся в густом черном дыму. Я стоял и смотрел на это очищающее пламя, пока жар не стал обжигать лицо.
Теперь я был готов.
Я вошел в её комнату без стука, просто выбив замок. Майли сидела на кровати, обхватив колени руками и превратившись в маленький, дрожащий комок боли. Она подняла на меня глаза, и я увидел в них бездонный, первобытный ужас. Она уже чувствовала запах гари и жженой плоти, который шлейфом тянулся за мной.
Я сел на край кровати. Матрас прогнулся под моим весом. Я взял её холодную, безжизненную руку в свою.
- Больше он тебя не побеспокоит, Майли. Никогда.
Я достал из кармана шелковый платок и начал бережно, почти нежно вытирать подсохшие пятна крови с её тонких пальцев, словно очищал драгоценный фарфор.
- В этом мире есть только один человек, который имеет право причинять тебе боль. Который имеет право касаться тебя, даже если это причиняет страдание. И это я. Запомни это раз и навсегда.
Я притянул её к себе, вжимая в свою грудь. Я чувствовал, как её бьет крупная, неуправляемая дрожь. Она не обняла меня, не ответила на этот жест, но и не нашла в себе сил оттолкнуть. Мы сидели в полумраке комнаты, пока за окном, в глубине сада, догорал сарай, превращая в пепел её последнюю надежду на то, что в этом доме может быть кто-то страшнее меня. Я был её палачом, её единственным миром, а теперь - и её единственным защитником. И это осознание убивало её вернее любого огня.