Отец.
<Майли>
Первое утро в статусе «госпожи Каулитц» не принесло облегчения, лишь странное ощущение онемения, будто всё моё тело залили жидким свинцом. Берлин. Мама уехала в Берлин. Эта мысль была единственным тонким канатом, удерживающим меня над бездной. Теперь, когда её безопасность была куплена моей жизнью, я чувствовала себя странно пустой. У меня не осталось рычагов давления на саму себя.
Я сидела в столовой за огромным столом из темного дерева. Перед моим приходом слуги расставили тарелки с завтраком: омлет, свежие ягоды, тосты. Всё выглядело как на картинке из журнала о красивой жизни, но запах еды вызывал лишь тошноту.
Том сидел напротив. Он уже был полностью собран: черная водолазка, подчеркивающая его широкие плечи, и широкие джынсы.Он не ел. Он наблюдал за мной, как наблюдают за новым экспонатом в частной коллекции - с холодным интересом и долей превосходства.
- Ты даже не прикоснулась к еде, - его голос, хриплый после ночи, разрезал тишину, как скальпель.
- Мои повара готовят лучше, чем в любом ресторане города. Тебе нужно набираться сил, Майли. У нас сегодня плотный график.
Я медленно подняла взгляд. Макияж, который я нанесла сама, был гораздо бледнее вчерашнего грима, но он подчеркивал мою холодную отстраненность.
- Плотный график? - я выдавила из себя подобие улыбки, той самой, которая больше напоминала оскал.
- Очередные примерки? Фотосессии для твоих бизнес-партнеров, чтобы показать, как хорошо на мне сидит твоё клеймо?
Том замер. Его глаза сузились, и на мгновение я увидела, как в их глубине вспыхнула знакомая ярость, но он быстро взял её под контроль. Он медленно выпустил облако густого дыма прямо мне в лицо.
- Сегодня ты поедешь со мной в офис. Отец хочет видеть «семейный подряд» в действии. Появились слухи, что наш союз - лишь фикция. Нам нужно их развеять.
- Фикция... - я усмехнулась, чувствуя, как под столом мои пальцы судорожно сжимают край салфетки.
- Разве то, что ты сделал со мной позавчера, тоже было фикцией? Синяки на моих бедрах вполне реальны, Том. Или твоему отцу нужно предъявить их в качестве доказательства консумации брака?
Резкий звук удара ладонью по столу заставил приборы подпрыгнуть. Том подался вперед, сокращая расстояние между нами.
- Не испытывай мою выдержку с самого утра, Майли. Ты получила своё: твоя мать в безопасности. Теперь я хочу получить своё. Ты выйдешь отсюда, сядешь в машину, и на твоем лице будет написано обожание. Ты будешь играть роль преданной жены так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что, поверь мне, так оно и есть.
Он встал, не дожидаясь ответа, и направился к выходу. У самых дверей он обернулся.
- Надень то черное платье с открытой спиной. И не забудь спрятать свои запястья. Я не хочу, чтобы мой отец думал, что я не умею усмирять своих животных без следов.
<Том>
Я ненавидел этот день еще до того, как он начался. Ненавидел необходимость играть в политику, ненавидел взгляды своего отца, который всегда видел меня насквозь, и больше всего ненавидел Майли. Точнее, то, что она со мной делала.
Она была сломлена - я сам приложил к этому руку. Но каждый раз, когда я смотрел в её пустые глаза, мне казалось, что это я стою на коленях, а не она. Её покорность была ядовитой. Она подчинялась, но делала это так, что я чувствовал себя последним подонком, а не победителем. Это выбешивало. Это заставляло меня срываться на крик, на грубость, на физическое доминирование - лишь бы увидеть в ней хоть искру живого протеста.
В машине она молчала. Сидела, прижавшись к двери, глядя в окно на проносящиеся мимо улицы. Черное шелковое платье облегало её фигуру, как вторая кожа. Она выглядела безупречно. И мертвенно бледной.
- Хватит строить из себя мученицу, - бросил я, не глядя на неё.
- Я не строю, Том. Я просто экономлю силы. Для твоих зрителей.
Когда мы зашли в здание главного офиса, воздух вокруг нас наэлектризовался. Мои люди кивали, пропуская нас, охранники выпрямлялись. Я чувствовал, как Майли напряглась, когда я положил руку ей на талию, притягивая к себе. Она не отстранилась, но я почувствовал, как она мелко задрожала.
Отец ждал нас в своем кабинете на верхнем этаже. Огромное пространство из стекла и стали, откуда город казался игрушечным. Отец сидел за столом, изучая какие-то отчеты. Он поднял голову, и его пронзительный взгляд сразу впился в Майли.
- Майли. Рад видеть тебя в добром здравии, - его голос был как сталь, обернутая в бархат. - Том сказал, что ты быстро освоилась.
- У меня не было выбора, господин Каулитц, - ответила она тихим, но уверенным голосом. Я почувствовал, как мои пальцы на её талии непроизвольно сжались.
- Выбор есть всегда, дитя. Иногда он просто сводится к тому, как именно ты примешь неизбежное.
Отец встал и подошел к нам. Он проигнорировал меня, полностью сосредоточившись на ней. Он взял её за руку - ту самую, под перчаткой которой скрывались шрамы от ремня - и поднес к губам.
- Мой сын - человек страстный. Иногда чересчур. Я надеюсь, он не был слишком груб с тобой в эти первые дни?
Майли посмотрела ему прямо в глаза. Я затаил дыхание. Если она сейчас скажет хоть слово правды, начнется война. Не внешняя, а внутренняя - отец никогда не прощал слабости или неумения «работать с материалом»
- Том именно такой, каким я его себе представляла, - произнесла она, и в её голосе скользнула тонкая, как лезвие, ирония. - Он... внимателен к деталям.
Отец рассмеялся - сухим, коротким смехом.
- Внимателен к деталям. Хорошо сказано. Том, оставь нас. Нам нужно обсудить некоторые нюансы её новой роли в фонде.
- Нет, - отрезал я прежде, чем успел подумать. - Она остается со мной.
Отец медленно повернул голову в мою сторону. В его взгляде не было злости, только бесконечное разочарование.
- Ты боишься, что она что-то расскажет? Или боишься, что я увижу то, что ты так тщательно пытаешься скрыть под её маской «счастливой жены»? Иди в конференц-зал, Том. Живо.
Я посмотрел на Майли. Она стояла неподвижно, её лицо было непроницаемым. Но в её глазах я увидел то, чего боялся больше всего: понимание. Она поняла, что здесь, в этом стеклянном замке, я - такой же пленник, как и она. Просто у меня цепи золотые, а у неё - кожаные.
Я вышел, со всей силы хлопнув дверью.
<Майли>
Когда за Томом закрылась дверь, в кабинете стало так тихо, что я слышала гудение кондиционера. Андреас Каулитц вернулся к своему столу и жестом пригласил меня сесть.
- Ты умная девочка, Майли, - сказал он, откидываясь на спинку кресла. - Я видел твои школьные отчеты, твои результаты тестов. Ты могла бы поступить в любой университет, если бы твоя мать не была... тем, кем она является.
- К чему этот разговор? - спросила я, чувствуя, как внутри нарастает холод.
- К тому, что Том - это хаос. Он импульсивен, он живет эмоциями. Но этот бизнес не терпит хаоса. Мне нужно, чтобы кто-то был его якорем. Или его надсмотрщиком.
Я нахмурилась.
- Вы хотите, чтобы я шпионила за собственным мужем?
- Я хочу, чтобы ты контролировала его. Чтобы ты стала той единственной вещью, ради которой он будет готов соблюдать правила. Он одержим тобой, Майли. Я вижу это по тому, как он на тебя смотрит, как держит. Такая одержимость - это слабость. Но для тебя это может стать силой.
Он пододвинул ко мне папку.
- Здесь счета. Твоя мать будет получать ежемесячное содержание, пока ты выполняешь свою роль. Если Том сорвется, если он совершит ошибку, которая поставит под удар фамилию - её содержание прекратится.
Я смотрела на документы. Всё повторялось. Снова торговля, снова условия. Каулитцы были профессионалами в одном - в умении превращать людей в инструменты.
- А что, если он сломает меня раньше, чем я успею стать его «якорем»? - спросила я, не поднимая головы.
- Том не ломает то, что ему действительно дорого. Он просто не умеет обращаться с хрупкими вещами. Научи его. Будь не хрупкой. Будь стальной.
Я вышла из кабинета через двадцать минут. Том мерил шагами коридор. Как только он увидел меня, он подлетел и схватил за плечи, заглядывая в глаза.
- Что он сказал? Что он тебе пообещал?
Я посмотрела на него - на этого высокого, опасного парня с брейдами, который мог убить человека, не моргнув глазом, но сейчас выглядел как напуганный мальчишка, боящийся потерять свою любимую игрушку.
- Он сказал, что ты меня любишь, Том, - солгала я, и мой голос был ровным, как поверхность замерзшего озера.
Том замер. Его руки на моих плечах дрогнули. Он рассмеялся, но в этом смехе не было веселья.
- Любовь - это для неудачников, Майли. Я тебя обменял в обмен на долг.
- Тогда почему ты так дрожишь? - я сделала шаг к нему, так близко, что наши дыхания смешались.
- Почему ты боишься оставить меня наедине со своим отцом? Ты боишься, что я узнаю правду? Что ты - всего лишь тень в его зеркальном зале?
Том резко прижал меня к стене, его лицо было в сантиметре от моего. Его зрачки пульсировали.
- Заткнись. Слышишь? Просто закрой свой рот.
- Клетки работают только на тех, кто боится быть запертым, - прошептала я его же словами, глядя ему прямо в душу. - Но ты, Том... ты боишься этой клетки больше, чем я. Потому что ты сам её построил и теперь не знаешь, как из неё выйти.
Он не выдержал. Он впился в мои губы поцелуем, который был полон боли, отчаяния и ненависти. В этом поцелуе не было страсти - только попытка заглушить мои слова, попытка снова обрести контроль, который ускользал от него с каждой секундой.
Мы вернулись домой в полной тишине. Гроза, начавшаяся ночью, наконец разразилась. Ливень стеной заливал панорамные окна особняка. Том ушел в свой кабинет, а я поднялась в нашу спальню.
Я подошла к зеркалу и начала снимать платье. Одно движение - и шелк соскользнул на пол. Я стояла в белье, глядя на свое отражение. На ключицах всё еще были видны следы его пальцев, на запястьях - желтеющие синяки.
Я знала, что Андреас Каулитц хочет использовать меня. Я знала, что Том хочет владеть мной. Но они оба ошибались.
Я не была якорем. И я не была инструментом.
Я была той самой трещиной в фундаменте их империи. И я собиралась сделать так, чтобы эта трещина стала шире.
Я легла в кровать, закрыв глаза. Через час дверь открылась. Том вошел, не включая свет. Я слышала, как он снимает одежду, как тяжело дышит. Он лег рядом, но не прикоснулся ко мне.
- Майли... - позвал он в темноте. Его голос звучал так тихо, что я едва его расслышала за шумом дождя.
Я не ответила.
Я притворилась спящей.
- Я не тень, - прошептал он, и я почувствовала, как он всё-таки протянул руку и осторожно, едва касаясь, провел кончиками пальцев по моим волосам. - Я - то единственное, что отделяет тебя от настоящего ада. Если бы ты только знала...
Он замолчал. Вскоре его дыхание выровнялось. Он уснул.
Я открыла глаза и посмотрела в темноту. Теперь я знала его секрет. Он не просто хотел владеть мной. Он хотел, чтобы я его спасла.
И это была его самая большая ошибка. Потому что птица в клетке может научиться петь, но она никогда не забудет того, кто подрезал ей крылья.