Свадьба между ненавистью и властью.
<Майли>
Утро дня свадьбы пахло не цветами и праздником, а сырой штукатуркой и надвигающейся грозой. Я сидела перед зеркалом, пока две незнакомые женщины вкалывали шпильки в мои волосы так глубоко, что кожа на черепе натянулась до предела. Они накладывали слой за слоем плотный макияж ,пытаясь скрыть серость моего лица и тени под глазами.
Но самое сложное было с руками.
Гримерша долго возилась с моими запястьями, накладывая плотный консилер на багровые борозды. Когда она закончила, следы стали почти невидимыми, но я продолжала их чувствовать. Они жгли кожу, пульсируя в такт моему сердцу, напоминая о том, что эта чистота — лишь декорация.
— Готово, — шепнула одна из них.
Они вышли, оставив меня наедине с отражением. Белое платье теперь казалось саваном. Я посмотрела на свои руки, обтянутые тонкими кружевными перчатками, которые Том приказал надеть «для завершения образа». На самом деле — чтобы никто не увидел правды.
Дверь открылась без стука. Я даже не вздрогнула. По запаху сигаретного дыма и горького парфюма я знала, кто это. Том вошел, поправляя манжеты черной рубашки под безупречным пиджаком. Он выглядел как принц из тех сказок, которые заканчиваются трагедией.
— Пора, — бросил он.
Его голос был ровным, лишенным вчерашней ярости, но в нем слышался металл. Он подошел сзади, его отражение нависло над моим. Он положил руки мне на плечи, и я невольно затаила дыхание. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем требовалось.
— Помни, Майли. Сегодня ты улыбаешься. Ты счастлива. Если я увижу в твоих глазах хоть тень того, что было вчера… твоя мать не доживет до рассвета. Это не угроза. Это факт.
Я подняла взгляд и встретилась с ним в зеркале. Моя маска безразличия, которую я выстраивала годами, дала трещину, но я заставила себя кивнуть.
— Я поняла.
— Хорошая девочка, — он усмехнулся той самой усмешкой, от которой внутри всё сворачивалось в тугой узел.
Он вывел меня из комнаты.
Огромный зал особняка был заполнен людьми в дорогих костюмах и вечерних платьях. Звучала классическая музыка, официанты разносили шампанское. Всё выглядело так правильно, так идеально, что мне захотелось закричать.
Я шла к алтарю одна. Под прицелом сотен взглядов, чувствуя, как тяжелый шлейф платья тянет меня назад, в темноту. Ничьей руки, никакой опоры — только холодный мрамор под ногами и осознание того, что в конце этого пути меня ждет он.
Когда Том взял мою руку, его ладонь была горячей. Он сжал мои пальцы так крепко, что я почувствовала, как кольцо, которое он собирался надеть мне на палец, впивается в кожу.
— Согласны ли вы… — голос священника доносился будто сквозь толщу воды.
Я смотрела на Тома. В его глазах не было любви, не было даже страсти. Там был триумф. Он смотрел на меня так, будто я была редким трофеем, который он наконец-то загнал в угол.
— Да, — выдохнула я. Это слово стоило мне остатков души.
Когда он наклонился, чтобы поцеловать меня, его губы были жесткими. Это не был поцелуй мужа — это было присвоение. Гости взорвались аплодисментами, вспышки фотокамер ослепляли.
Весь вечер я двигалась как заведенная кукла. Танцевала, принимала поздравления, бокалы с шампанским, к которым едва прикасалась. Том не отходил от меня ни на шаг. Его рука постоянно была либо на моей талии, либо на плече, напоминая всем — и прежде всего мне — кому я принадлежу.
Ближе к ночи, когда гости начали расходиться, он наклонился к моему уху.
— Идем. Цирк окончен. Начинается реальность.
Он привел меня не в мою комнату, а в свою. Ту самую, где день назад разрушил всё, что во мне оставалось. Комната была залита лунным светом. Том сорвал с себя пиджак и бросил его на кресло.
Я стояла у двери, чувствуя, как корсет платья не дает мне дышать.
— Сними это, — приказал он, кивнув на платье. — Сама. Или я сделаю это так же, как сделал день назад.
Его голос стал тише, опаснее. Он сел на край кровати, закуривая сигарету и не сводя с меня глаз.
Я начала дрожащими руками нащупывать пуговицы на спине. Пальцы не слушались. Одна пуговица, вторая… кружево цеплялось за ногти. Я чувствовала его взгляд на своей коже, как физическое прикосновение.
— Медленно, Майли, — прошептал он, выпуская дым. — У нас впереди целая вечность. Ты ведь сама сказала… я слишком уверен в своем контроле. Что ж, пришло время доказать тебе, как глубоко ты ошибалась.
Я остановилась, опустив руки. Внутри меня, где-то в самой глубине выжженной пустыни, вдруг вспыхнула крошечная искра. Не страха. Не ненависти. Чего-то другого.
— Ты можешь владеть моим именем, Том. Моим телом. Моей подписью в документах.
Я обернулась к нему, позволяя платью соскользнуть с плеч, обнажая багровые следы на ключицах.
— Но ты никогда не получишь того, ради чего всё это затеял. Ты никогда не увидишь в моих глазах ничего, кроме пустоты, которую сам же и создал. Ты купил клетку, Том. Но птица в ней уже мертва.
Том медленно встал. Сигарета упала на ковер, но он не обратил внимания. Он подошел вплотную, так, что я чувствовала жар его тела. Его рука легла мне на горло — не сжимая, а просто обозначая присутствие.
— Мертвые птицы не поют, Майли, — прохрипел он, сокращая расстояние между нашими губами. — Но они отлично подчиняются. И поверь мне… я научу тебя любить свою клетку.
В эту ночь за окном снова начался дождь. Но теперь он не казался мне очищающим. Это был звук земли, падающей на крышку гроба моей свободы.
Я почувствовала, как под его пальцами на моем горле бешено колотится пульс. Он не давил, но само присутствие его руки было тяжелее любых оков. Том смотрел на меня с каким-то пугающим любопытством, словно препарировал взглядом, пытаясь отыскать ту самую «мертвую птицу», о которой я говорила. Его зрачки расширились, поглощая радужку, превращая глаза в две бездонные черные дыры.
— Ты думаешь, мне нужна твоя душа, Майли? — его голос вибрировал у самых моих губ, обжигая дыханием, пропитанным табаком. — Оставь её себе. Мне достаточно того, что я вижу в зеркале. Мне достаточно того, что каждое утро ты будешь просыпаться в этой комнате, потому что я так решил.
Он резко убрал руку и развернулся, отходя к окну. Дождь снаружи превратился в настоящий шторм, капли с силой барабанили по стеклу, словно тысячи костлявых пальцев пытались прорваться внутрь. Свет молнии на мгновение залил комнату мертвенно-белым сиянием, подчеркивая резкие скулы Тома и его напряженную спину.
— Ты сама выбрала этот путь, когда перешагнула порог моего дома, — бросил он через плечо. — Твоя жертвенность... она такая предсказуемая. Ты хотела спасти мать? Поздравляю, ты спасла её тело, но похоронила собственную жизнь.
Я стояла вполоборота, придерживая тяжелую ткань свадебного платья, которое теперь грудой атласа лежало у моих ног. Холодный воздух из приоткрытого окна пробирал до костей, но я не двигалась. Мне казалось, что если я сделаю хоть шаг, я просто рассыплюсь на острые осколки, как то дорогое стекло, которое он бил в кабинете.
— Зачем тебе это, Том? — мой голос прозвучал на удивление твердо, хоть внутри всё и дрожало. — Ты богат, ты властен. Вокруг тебя сотни женщин, которые сочли бы за честь оказаться на моем месте. Зачем тебе эта выжженная земля? Зачем тебе жена, которая ненавидит каждое твое прикосновение?
Он медленно повернулся. В тусклом свете ночника его лицо казалось маской, высеченной из холодного камня. Он сделал шаг ко мне, затем еще один, пока между нами снова не осталось воздуха.
— Потому что они — податливый пластилин, Майли. Они смотрят на меня и видят деньги, силу или страх. А ты... — он протянул руку и коснулся кончиками пальцев моей щеки, спускаясь к подбородку. — Ты смотришь на меня и видишь чудовище. И это самое честное, что я когда-либо встречал. Мне не нужно твое обожание. Мне нужно твое присутствие как вечное напоминание о том, что я могу сломать даже то, что кажется несломленным.
Он внезапно подхватил меня под колени и бросил на огромную кровать. Я не вскрикнула — лишь выдохнула воздух из легких, когда спина коснулась шелкового покрывала. Том навис сверху, упираясь руками по обе стороны от моей головы.
— Сегодня — первая ночь нашей «счастливой» жизни, — в его глазах вспыхнул опасный огонек. — И я не собираюсь проводить её в разговорах о твоей душе.
Его губы накрыли мои с такой яростью, что я почувствовала привкус крови. Это был не поцелуй — это была битва за территорию. Я закрыла глаза, пытаясь уйти в ту самую внутреннюю темноту, где не было ни боли, ни Тома Каулитца, ни этого проклятого особняка. Я представляла себе ту старую фотографию которую нашла на шкафу пока убералась: я на плечах у отца, сладкая вата, солнце... Но образ расплывался, сгорая в огне реальности.
Прошло несколько часов, прежде чем Том, наконец, отстранился. Он встал, накинул шелковый халат и, не говоря ни слова, вышел на балкон. Я осталась лежать на смятых простынях, глядя в потолок. Тело ныло, запястья, которые я так тщательно скрывала под перчатками, теперь снова горели огнем. Я стянула кружевные лоскуты — грим на коже размазался, обнажая уродливые синяки.
Я поднялась и подошла к зеркалу. Вид был жалким: растрепанные волосы, размазанная тушь, следы его пальцев на бедрах. Но в глубине зрачков всё еще теплилось что-то холодное и острое.
«Он думает, что победил», — пронеслось в голове. — «Он думает, что если запер меня здесь, то игра окончена».
Я подошла к шкафу, где висела моя старая одежда — та самая растянутая футболка и штаны. Я медленно натянула их, чувствуя, как ткань возвращает мне крохотную частицу прежней Майли. Том всё еще стоял на балконе, подставив лицо дождю. Его брейды намокли и потяжелели, футболка прилипла к телу.
Я подошла к балконной двери и встала в проеме.
— Долги выплачены, Том? — негромко спросила я.
Он не обернулся, но я видела, как напряглись его плечи.
— Долги твоей матери — да. Твой долг только начинается.
— Значит, теперь я могу попросить об одном условии? Раз уж я — твоя «самая красивая невеста».
Он усмехнулся, бросая окурок в темноту сада.
— У тебя нет прав просить об условиях, Майли.
— И всё же. Я хочу, чтобы ты перевез мою маму в другой город. Подальше от твоих людей, от твоих долгов и от этого места. Купи ей квартиру, дай ей шанс начать заново. Если ты сделаешь это... я перестану пытаться сбежать.
Том медленно повернул голову. В его взгляде промелькнуло удивление, смешанное с презрением.
— Ты торгуешься собственной свободой ради женщины, которая тебя продала? Ты либо святая, либо полная идиотка.
— Я просто хочу, чтобы эта нить оборвалась, — я сделала шаг к нему, выходя под козырек балкона. — Чтобы я знала: я здесь не потому, что она в опасности. А потому, что это — мой крест.
Том долго смотрел на меня, и в тишине было слышно только буйство шторма.
— Хорошо, — наконец произнес он. — Завтра мои люди займутся этим. Она уедет в Берлин. Но помни, Майли: если ты хоть раз нарушишь свое слово... если я хотя бы заподозрю, что ты ищешь выход... я верну её сюда и заставлю тебя смотреть на то, что я с ней сделаю.
— Я поняла, — прошептала я.
Я вернулась в комнату и легла на край кровати, подальше от того места, где спал он. Сон не шел. Я слушала мерное дыхание Тома и думала о том, что теперь я по-настоящему одна. Никаких обязательств перед семьей, никакой надежды на спасение извне.
К утру шторм утих. Серый рассвет лениво пробивался сквозь плотные шторы. Том еще спал, его лицо во сне казалось моложе, почти человечным, если не знать, какая тьма скрывается за этими закрытыми веками.
Я встала, нашла в ящике стола блокнот и ручку. Мои пальцы всё еще плохо слушались, но я вывела на чистом листе всего одну фразу:
*«Клетки работают только на тех, кто боится быть запертым. Но я не боюсь. Я просто учусь в ней жить так, чтобы ты однажды сам захотел её открыть».*
Я оставила записку на тумбочке и пошла в ванную. Ледяная вода привычно обожгла кожу. Я смотрела на свои запястья — синяки начали желтеть.
Это был первый день моей новой реальности. Реальности, где я больше не была жертвой. Я была пленницей, которая решила изучить своего тюремщика до последней трещины в его броне. И если Том Каулитц думал, что эта свадьба была концом истории, он совершил самую большую ошибку в своей жизни.
Это было только начало. Конец игры будет написан не им. И не его отцом. А той самой девчонкой с холодным взглядом, которая научилась улыбаться, когда внутри кричит пустота.