Похож на отца.
<Том>
Я ненавижу тишину. Она всегда была хуже крика. Крик хотя бы честный — он говорит, что что-то происходит. Тишина же в нашем доме означала другое: значит, кто-то уже сделал выбор, и чаще всего этот выбор был в пользу моего отца.
Мне было семь, когда я впервые понял, что наш дом не такой, как у других. До этого я просто жил внутри него, как живут другие дети — не задавая вопросов.
Большой особняк за городом, высокие ворота, охрана у входа, люди в одинаковых чёрных костюмах, которые всегда называли моего отца «сэр» и никогда не смотрели ему в глаза дольше, чем нужно.
Тогда мне казалось, что всё нормально. Я просто не знал, как это — нормально. В тот вечер дождь шёл почти без остановки. Он стучал по стеклянной крыше так, словно кто-то сверху пытался достучаться до нас, но никак не мог пробиться внутрь.
Я не спал не потому, что боялся — тогда я ещё не умел называть это так — просто не мог уснуть из-за странной тяжести в доме. Тишина была неправильной, давящей на мозги.
Я встал с кровати и пошёл на кухню. Помню холод пола под ногами, помню запах сигар и дорогого алкоголя, который всегда оставался в воздухе после отца. Я уже почти дошёл до кухни, когда услышал звук. Я не сразу понял, что это.
Глухой удар и голос — чужой, ломающийся. Я остановился. Коридор вёл прямо к кабинету отца, дверь была приоткрыта — совсем немного, будто специально оставили щель, через которую можно увидеть то, что видеть нельзя.
Я подошёл ближе и заглянул.
Внутри было слишком светло, слишком чисто для того, что там происходило. Мужчина стоял на коленях прямо на ковре. Дорогой костюм был порван на плече, лицо разбито, кровь стекала по подбородку и капала вниз, оставляя тёмные пятна. Он пытался что-то сказать, но слова не складывались.
Рядом стояли люди отца. Они не двигались, просто наблюдали. А сам отец сидел в кресле, спокойный, слишком спокойный. В руках он держал стакан с виски, как будто это была обычная встреча.
— Ты понимаешь, что сделал? — его голос был ровным, почти тихим, но всё таким же грубым.
Мужчина попытался поднять голову.
— Я… я не хотел…
Отец вздохнул и поставил стакан на стол. Этот звук почему-то запомнился мне сильнее всего — стекло о дерево, очень спокойно.
— Ты украл у меня время, — сказал он, а потом встал, и всё внутри меня почему-то стало холодным. Я не понимал почему. Тогда я ещё не знал, что именно происходит, просто смотрел.
Отец подошёл ближе, медленно, без спешки, как будто у него было всё время мира. Я невероятно боялся попасться. Почему-то мне казалось, что наказание будет сильным, очень.
— В нашем мире, — сказал он, — ошибки не обсуждаются.
Мужчина заплакал, и это было самым странным: он плакал не как взрослый мужчина, а как маленький ребёнок.
— Пожалуйста…
Отец наклонил голову.
— Ты бы пожалел меня, если бы я был на твоём месте? Ты в*ебал сраных 7 кило травы, придурок!
Затем молчание. Долгое, тяжёлое. А потом удар. Я не видел сам момент — только движение и звук, очень короткий, но громкий. После этого в комнате стало слишком тихо, настолько, что я слышал собственное дыхание за дверью.
Отец медленно повернул голову и посмотрел прямо на меня. Мы не двигались. Я не знаю, сколько это длилось.
Секунда?
Две?
Мне тогда показалось — вечность.
А потом он просто сказал:
— Иди спать, Том.
Спокойно, как будто я застал не смерть, а что-то незначительное, как будто это нормально, как будто это часть расписания. Я ушёл в свою комнату. Моя детская фантазия сказала мне — если я не уйду, окажусь на месте того мужчины. Вряд ли бы отец поступил так со своим сыном. Хотя я не уверен в этом.
Я всю ночь сидел на полу, не понимая, почему меня так трясёт. Наутро всё было как обычно: отец сидел за столом, пил кофе и читал газету, а мать странно смотрела на меня. Кто знает, может, отец рассказал ей о той ночи?
Я смотрел на отца и не понимал, как человек может оставаться таким же утром после того, что я видел ночью.
— Ты плохо спал?
— Да.
— Привыкай.
И я начал привыкать, потому что выбора у меня не было. Постепенно я начал понимать, кто он и кем становлюсь я. Наш дом не был просто домом, это был центр, точка, вокруг которой вращалось всё. Люди приходили сюда ночью, иногда сами, иногда их привозили. Я видел машины без номеров, видел людей, которых заводили в подвал и которые потом не возвращались теми же.
Я слышал разговоры о долгах, теориях, поставках, контрактах. Тогда я не знал слово «мафия», но чувствовал это с самого детства. Охрана всегда была рядом. В кабинете отца даже воздух казался другим — тяжелее.
Моя мать пыталась делать вид, что всё нормально. Но нихрена не было нормально. Она улыбалась за завтраком, гладила меня по голове, иногда слишком долго задерживала руку, будто боялась отпустить.
— Не слушай его, — говорила она тихо, так, чтобы никто кроме меня не услышал.
— Не становись им.
Я тогда не понимал, что она уже проиграла.
Когда мне было двенадцать, я впервые увидел, как работают «долги». Отец взял меня с собой, считая, что настало время учиться.
Мы приехали в промышленную зону за городом. Там пахло металлом и сыростью. В помещении стояли люди: некоторые на коленях, некоторые просто молча смотрели в пол. Один из них дрожал так сильно, что даже не мог держаться прямо.
— Он думал, что сможет нас обмануть, — спокойно сказал отец и посмотрел на меня. — Запоминай.
Я не хотел смотреть, но смотрел, потому что он стоял рядом, потому что уйти было нельзя, потому что в присутствии отца у меня не было выбора.
Позже я понял, что это всё не просто бизнес, это система, сеть.
Город, который принадлежит не тем, кто стоит на улицах, а тем, кто сидит в темноте и принимает решения. Мой отец был одним из них, и однажды я должен был стать следующим.
Но странным было другое: со временем страх исчез. Не сразу, постепенно, пока однажды я не понял, что уже не отвожу взгляд, что уже не дрожу, что уже не думаю, почему это происходит, а думаю, как это контролировать.
И это было хуже всего. Потому что именно тогда я стал похожим на него.
Потом появилась мамаша Майли, которая не думала головой и не понимала, сколько и у кого берёт в «долг».
А затем и сама Майли.
И всё, что я тщательно выстраивал внутри себя — контроль, холод, дистанция — начало давать трещины.
Потому что она смотрела так, будто ей не важно, кто я.
И именно это бесило сильнее всего.