Глава 30
На общественном катке, где уже ближе к обеду оказываются Ангелина с Игнатовым, народу на удивление достаточно. Сергею даже показалось, что многовато для будних. Любители - основная масса, и явные профессионалы - человека три-четыре. Коньки на прокат брать не супер дорого, но Сергей невольно жалеет, что они не зашли в «Ледовый дворец», где у них у двоих лежат родненькие коньки.
– Потом переведёшь, – Ангелина садится на лавку, к слову очень холодную, отчего Игнатову быстро становится холодно, – коньки туповатые.
– Ну а чего ждать от общественных, кто их затачивать-то будет, – пожимает плечами Сергей, – пошли?
Общественный каток из себя представляет достаточно большое пространство, покрытое льдом, который, очевидно, полируют пару раз в день, огороженное покосившемся деревянным забором, некогда окрашенным в синий цвет. Краска уже местами облетела, так что забор этот выглядит совсем не надёжно. Рядом с катком, метрах в двадцати, стоит здание, где в аренду раздают коньки за триста с чем-то рублей.
– Покатились, – Ангелина переминается с ноги на ногу, достаточно устойчиво держась на коньках, стоя на рыхлом снеге, – дойдёшь?
– Ты думаешь я совсем лох?
– Ну... – Некрасова многозначно посмеивается, на что Сергей недовольно хмурится.
– Я понял.
– Пошли.
Игнатов наступает на лёд и выдыхает. Откуда-то появляется мондраж, будто на лёд Сергей ступает впервые.
– Спорим, что ты быстрее устанешь? – Ангелина поворачивается несколько раз вокруг своей оси.
– Шайбу гонять, это не ручками махать, – самодовольная ухмылка расцветает на лице Игнатова и парень срывается с места, маневрируя между другими посетителями катка. Судя по звуку позади, Ангелина не отстаёт.
– Интересно, а хоккеисты всегда такие грубые, – хохочет Ангелина, вмиг оказываясь впереди. Скорость набрана и Некрасова совершает, кажется, тулуп, – учись!
Почему-то так весело!
– Понтуешься, что умеешь в воздухе крутиться?
– П-ф, да, имею право! – Ангелина проезжает мимо Игнатова, прочерчивая лезвиями коньков на льду почти ровный круг, – а ты только по прямой можешь!
– А мне тяжелее, я с клюшкой катаюсь!
– Ты? Сейчас-то? – хохочет девушка, – по-моему сейчас у тебя клюшки нет, так что признай, что ты не можешь так, – Ангелина вновь подпрыгивает, совершая где-то три оборота вокруг себя в воздухе.
Ну да, не могу
Не могу, я же хоккеист.
Нет. Я не поведусь на это
Я не...
Я поведусь.
Сергей принимается набирать скорость.
Всего-лишь подпрыгнуть и обернуться, это не так сложно.
На катке народу многовато, наверное, шанс в кого-нибудь врезаться высоковатый.... А, не, как раз местечко чуть свободнее остального пространства. Как там Ангелина делала...
Удивительно, как дух захватывает и закладывает уши. Лёгкие замирают в трепете, когда Игнатов на секунду оказывается в воздухе, оборачивается вокруг своей оси и воздух бьёт в зажмуренные глаза. Кажется, что вот-вот и он действительно взлетит, как какой-нибудь голубь или ворона, но вопреки приятному чувству он приземляется назад на лёд. Ангелина вскоре оказывается рядом, улыбаясь так довольно, будто Игнатов не неловко подпрыгнул, а откатал целую программу на олимпийских играх.
– Да ты молодцом!
– Я? Ещё как! – прежде чем мысли успевают вернуться в отравленную адреналином голову, Сергей принимается брать новый разгон, лишь бы снова «воспарить».
– Погоди, ты хоть отдышись!
Он подпрыгивает вновь. Оборот не получается, и Сергей неловко приземляешься на лёд. Теперь понятно, почему тут почти никто не катается – здесь, на этом участке, плохо залили каток. Выпирающие снежные комы, не убранные перед тем, как заливать пространство водой, выпирают, создавая препятствия. Лезвие цепляется за него и Игнатов валится на лёд, а через секунду громко вскрикивает, потому что кто-то в него врезается. Правую ногу от самой голени и до кончиков пальцев пронзает острая боль, а через секунду жар, словно лежит Игнатов сейчас вовсе не на льду, а на каком-нибудь пляже, где раскалённый песок впивается исключительно в его голень.
Чё так больно-то?
Приподнимаясь и поворачиваясь на спину, Сергей только сейчас замечает толпу людей, что спешно его окружает. Какого-то бледного парня, который стоит рядом, глядя на него. Когда глаза Игнатова натыкаются на его пульсирующую ногу и без того заложенные уши перестают распознавать любые звуки. Кровь. Много крови, так много, что штанина тёмно-синих джинсов пропиталась, а по льду совсем медленно растекается тёмно-алая лужица. Его кровь заполняет царапины на льду, оставленные лезвиями коньков, являя взору оставленный узор.
Во рту пересыхает, а в глазах на мгновение темнеет. Тошнота, так не вовремя, вместе с нахлынувшей слабостью, придавливают Сергея назад, укладывая на холодный лёд. Он чувствует нарастающую дрожь в теле, хочется закричать, но изо рта вырывается жалкий хрип.
– Эй, не отрубайся! – восклицает знакомый голос Ангелины, – давай-давай, не спать, кому сказала!
Надо же, я не оглох...
Блин, Ангелину напугал...
А тот пацан, он чё такой побитый-то?
Он что ли мне ногу отпилил?
Мне ногу отпилили!
А как, коньком-то?!
Нога, нога, нога!
– На меня смотри! – холодные руки обхватывают его щёки, – дыши ровно и не принуждённо, хоккеист. Всё нормально, – голос Ангелины теперь неожиданно спокоен, – нога на месте, если тебя это интересует. Тебя порезали, всё нормально. Ты меня слышишь вообще?
Слышу.
Нога на месте. На месте нога моя.
– Ага, – выдавливает из себя Игнатов, боль чуть притупилась, наверное, из-за мороза.
– Не смотри, – только Сергей пытается взглянуть на своё увечье, как Ангелина, ладонью подперев его подбородок, вынуждает смотреть в её лицо, – я тебе говорю, что всё нормально, значит всё нормально. Сильно больно?
– У тебя рука... Дрожит, – для чего-то комментирует Игнатов, на что девушка хватает его за нос, – нет-нет! Не сильно!
– То-то же, – фыркает девушка, а до ушей Игнатова уже доносится вой скорой помощи, – внимательно слушай: вызвали скорую. Я тебя отпущу, но ты на ногу не смотри, понял?
– Понял.
– Не «понял», а понял.
– Да понял я!
– Молодец, – Ангелина убирает руку от его подбородка и слегка отодвигается, пристально следя за дальнейшими действиями Игнатова, но тот, на удивление, действительно всё понял. Однако теперь не сводит с неё глаз, – не обязательно теперь на меня смотреть.
– А я хочу... – он чуть щурит глаза, – а нельзя?
– Нельзя, – она поднимается на ноги, – на небо смотри.
А я на ангела, получается, смотрю?
***
Первый ученик ушёл и Кристине на отдых остаётся минут тридцать, прежде чем к ней придёт другой. На катке сидеть нечего – ещё не хватало простыть, чего, к слову, давно с ней не случалось, но чем чёрт не шутит, верно? Рисковать ни к чему, потому Кристина спешит в свой кабинет, если эту мелкую душную комнатку можно так назвать, где садится на хлипкое кресло и включает древний телевизор. Нет, она не собирается смотреть передачи – просто включила на фон, чтобы не казалось, будто она здесь одна. Почему-то совсем не комфортно становится в полной тишине. Особенно здесь. На катке.
В дверь стучат неожиданно. Игнатова никого не ждёт.
– Да-да?
– «Добрый» день, Кристина Евгеньевна, – дверь открывают резко и на пороге оказывается никто иной как Некрасов Василий.
Надо же, как быстро появляется тошнота от твоего лица.
– Добрый, – чего такой хмурый? – Что-то хотели?
– Хотел. Есть минутка?
– Конечно есть, проходите, – неужели уволили? – Вам, может, налить чаю?
– Обойдусь. Какого чёрта?
– О чём вы?
– Не притворяйся, Кристина, – шипит мужчина, словно скользкая змея, – я прекрасно знаю, кто постарался над тем, чтоб под меня начали копать.
– Будьте добры вести себя прилично, на «ты» мы не переходили. О ваших проблемах я не имею ни малейшего понятия. Для чего вы пришли? Нахамить мне?
Какая жалость! Начали копать!
Я зарою тебя в могилу, ублюдок.
– Не-е-ет, ты меня не поняла: я знаю, что ты сделала наводку на меня. Какого хера, Рыжикова?!
Да он совсем поехал крышей, «бедный» ...
Истерит как маленький ребёнок.
– Моя фамилия Игнатова, прошу это запомнить. Не очень вежливо так разговаривать, не находите? Прошу покинуть мой кабинет, я не понимаю о чём вы говорите и разбираться в этом явно не моя работа.
– За что?
За что?!
Аха-ха-ха-ха-ха!
За что! Он спросил «за что»! Все слышали?!
– Я не желаю разбираться в ваших проблемах и не понимаю о чём вы говорите.
– Хочешь лишить меня работы? Думаешь, что у тебя получится?!
Не поверишь, мечтаю!
– Уходите, – иди-иди, желательно прямо в зал суда, – сейчас же. Вы мешаете мне работать.
Некрасов пыхтит и выглядит так потешно, что Кристина едва сдерживает довольную ухмылку.
Жалкое зрелище.
***
Ангелина неловко переминается с ноги на ногу у входа в больницу.
На кой приехала вообще? И так навозилась уже с этим дураком. Одни проблемы.
– Девушка, – позади, со стороны двери, ведущей в холл больницы, звучит чей-то юный голос. Ангелина тут же оборачивается и видит худощавую девушку в белом докторском халате и поблёскивающем на груди бейджем. Слишком светло на улице, не разобрать, что на нём написано, – вы же приехали к мальчику с ногой?
А?
– Э... Да. К нему можно?
– Да, конечно. Проходите, чего на морозе стоять?
– А вы...?
– Да я на ресепшене... – отмахивается она, – могу на «ты»? Я Ольга Валентиновна.
Какое дружелюбие!
– Да, можете, – Ангелина проходит в небольшой больничный холл следом за девушкой в белом халате, – что с ним случилось? В смысле, что с ногой-то?
– Ой, прости, я толком не знаю... Давай позову его врача? – Ольга нажимает несколько кнопок, следом поднося к уху телефонную трубку, – Константин Георгиевич, тут к вам... посетитель. Девочка, приехавшая почти сразу после пациента с ногой, – девушка вслушивается в слова по ту сторону телефонной трубки, – нет, не родственник, а...
– Друг. Хороший друг, – подсказывает Некрасова.
– Лучшая подруга... Да? Хорошо, она вас ожидает на ресепшене.
Неужели придёт?
А мне вообще интересно, что там с хоккеистом?
Походу интересно.
Ждать долго не пришлось. Через пару минут к девушке за ресепшеном подходит мужчина, на вид лет тридцати пяти – сорока, не больше. Лицо у него приятное, доброе такое.
– Вы? – врач добродушно улыбается, – как вас?
– Ангелина.
– Приятно познакомиться. Сергей Сергеевич повредил артерию – оттуда и сильное кровотечение, но сама по себе травма не сильная. Всё хорошо, сегодня его можно будет отпустить домой, но необходимо передвигаться на костылях для правильного заживления. Родители его скоро приедут?
– Честно – не знаю, но, думаю, скоро.
– Хорошо. Ольга, вызовите меня по необходимости? У меня пациент другой.
– Да-да, хорошо.
Врач спешно уходит и теперь находится здесь смысла совсем нет.
– Ангелина, подожди его родителей, ладно? Дел невпроворот. Как ни зима так куча травмированных... Я позвонила отцу мальчика и матери. Кто-то должен приехать.
Кристина часто дышит, паркуясь у больничной ограды. Что-то сдавливает грудь так сильно, до боли. Кажется, что вот-вот хрустнут рёбра, раскалываясь пополам.
– ...не могу встать...
...Дышать... больновато.
– Помнишь... - он резко вдыхает воздух и морщится, – случай с Желточенко...?
– ...Когда... - голос хрипит и он предпринимает попытку прочистить горло, но издав лишь хрип, вновь поморщился и дернулся, - он орал на меня, чтобы я к тебе не под... – вновь сильный и явно болезненный вдох, – не подходил?
Нет-нет-нет, хватит!
Кристина зажимает уши ладонями. Словно маленький ребёнок, не желая слышать правду. Не желая вспоминать его последние слова, полные бреда, но столь горячо лелеемые её скорбящей душой, что сейчас глаза невольно жжёт от подступающей солёной влаги.
– Твоя мама... Она от... – прикрывает на секунду глаза, – отпустила тебя?
...Я... не люблю морковники...
Испеки мне завтра...
заварной суп...
Вмиг всё стихло. Мысли умолкли, оставив ей напоследок дрожащие в молчаливых рыдания плечи и влажные дорожки, что оставили после себя солёные капли. Так одиноко здесь. В пустой машине, с выключенным радио у больничной ограды. Прошло много лет с того злополучного дня, но каждое слово и даже голос никак не выходит из её головы, готовясь в любой момент о себе напомнить. Лицо Евгения Ковалёва, каждая его глупая шутка и любимый заварной суп, который по сей день привлекает внимание Крис на магазинных полках – всё это слишком плотно засело в её голове. Отпечаталось будто на всю жизнь, иной раз – как сейчас, не давая вдохнуть полной грудью. Хочется увидеть его снова, рассказать, какой Саша Желточенко хороший человек, несмотря на его прошлое. Как изменилась её жизнь после появления мужа Сергея и сына. Радостно рассказать ему, как она была счастлива смыть с себя грязь, сменив фамилию. Сказать, как она гордилась им, Женей, и будет гордится, пока его помнит.
Ковалёв был примером в целеустремлённости, однако до тех пор, пока не оказался на полу, хрипя последние слова и испытывая адские муки.
Постепенно плечи перестают дрожать, и Кристина спешит стереть с лица остатки былой слабости.
Надо что-то делать с этим, слишком много странных мыслей в последнее время – до добра не доведут, пора заканчивать эту «драму длиною в жизнь».
Игнатова покидает свой автомобиль, не забыв заблокировать двери. Делает глубокий вдох и выдох, а затем спешит в больницу. Ей совсем ничего не сказали, лишь сообщили о том, что Сергея привезли в больницу.
Может, опять проблемы на тренировке...
В больничном холле, к удивлению Кристины, много людей. Наверное, время посещений, потому что разновозрастные пациенты, что видно из их одежды, разговаривают с родственниками или друзьями.
– Простите? Я мать Игнатова Сергея Сергеевича. Поступил к вам сегодня, – за стойкой регистрации стоит очень уж молодая девушка. Похоже, практикантка. Выглядит потерянно.
– А! Добрый день, вас во-о-о-он там ожидает девушка, приехавшая с вашим сыном. Врач сейчас занят другим пациентом, но скоро, я думаю, он придёт и отведёт вас в палату.
Странная больница.
– Поняла. Большое спасибо, – Игнатова смотрит в указанном направлении. На мягкой лавке у стены сидит девушка. Светлые волосы спадают по плечам. Серая шерстяная тонкая кофта, серые джинсы. Обычный подросток, но почему-то смутно-знакомый...
– Привет, – Кристина выдавливает добродушную улыбку, когда девушка глаза поднимает на неё глаза, – ты с Серёжей Игнатовым приехала?
– Да. Он ногу порезал. Упал на катке. Пока на лёд падал, на него налетел парень... Ну и в общем лезвием коньков Серёже прямо в артерию. Кровотечение сильное, но скорую быстро вызвали, с ним всё нормально. А, на костылях ходить будет и его сегодня вроде выписать должны.
Кровотечение? Всё нормально...?
...Костыли...
– Спасибо. Долго сидела?
– Не, минут двадцать. Вы быстро приехали.
– Ты иди, не хочу тебя задерживать, мы тут сами разберёмся, сейчас и отец его приедет. Спасибо ещё раз за участие. Сама-то как? Не испугалась?
– Нет. Всё нормально. До свидания, – девушка тут же поднялась на ноги и принялась надевать куртку, а Кристина садится на её место. Ждать – самое тяжёлое, а ждать новостей, связанных с травмой её сына – ещё тяжелее.
На улице дышать легче. Ангелина делает глубокий вдох, пряча подрагивающие руки в карманы. Почему-то страх и ступор появились только сейчас, хоть Сергей в порядке и жив, но она глупо смотрит перед собой. Ноги словно приросли к холодному асфальту.
Почему о отце нет каких-либо новостей?
Резкое воспоминание вынуждает Некрасову набрать номер матери и, нетерпеливо топая ногой, ожидать, когда она возьмёт трубку. Но номер оказывается недоступен. Механический голос повторяет раздражающую всем известную фразу, и Ангелина спешно направляется домой. Идти тут минут пятнадцать быстрым шагом, так что дома Некрасова оказывается совсем скоро.
Дома Ангелина оказывается скоро. По звукам с кухни сразу становится ясно - мать дома, просто, видно, телефон она отложила подальше, чтобы не читать всякой дряни в интернете про аварии и комы.
– Я дома! – никогда так девушка не делала. Не заявляла о своём приходе домой, потому что казалось ей это странным занятием. И так же понятно, что кто-то пришёл, – мам? Всё нормально?
Отвратительная тревога, липкая и скользкая, как слизь, неугомонно трепещет внутри. Хочется наконец почувствовать хоть долю облегчения, на мгновение оказаться в спокойствии, где ничто её не будет волновать – жалкие и наивные, детские мечты. Которым, кажется, никогда не сбыться.
– А? Геля, привет... Звонила в больницу, папе лучше, но он всё ещё не проснулся.
– Ты... Может, стоит выйти на работу? Ты же тут с ума сойдёшь.
– На работу? Да я к машине даже подойти боюсь, ты о чём, – отмахивается женщина и Ангелина чувствует неожиданно вспыхнувшее раздражение и досаду. Почему-то кажется, что раньше таких ярких чувств в ней не было. Всегда сдержанная, девушка-интроверт без никакого круга общения. А тут эмоции бьют через край, хочется то кричать от злости, то плакать от глубокой печали скорби, с которой так трудно справляться в последнее время.
– Мам... – глубокий вдох, сейчас совсем неуместно раздражение, – может общественный транспорт? Он, думаю, побезопасней будет. Я не выгоняю тебя на работу, я понимаю, тебе тяжело, но дома сидеть тоже не дело. Хотя бы прогуляйся!
– Кто из нас родитель? – мама тепло, но вымученно улыбается, – спасибо, Гель. Я прогуляюсь завтра, ладно? Как у тебя прошёл день?
Я пошла с парнем на каток и там ему перепилило артерию, он залил каток кровью и теперь лежит в больнице, я кстати, оттуда.
– В школе репетировали вальс на выпускной. Потом сходила на тренировки ничего нового особо, – равнодушно пожимает плечами Ангелина, – скоро ЕГЭ, в школе, сама знаешь, учителя на ушах стоят, лишь бы никто не завалил...
Через секунду Некрасова замечает, что мать её смотрит куда-то в пустоту. Жуткое зрелище и от того неловкость тут же повисает в воздухе.
– Мам? Сколько ты спала?
– А? Повтори что ты сказала? Я... Задумалась.
– Сколько ты спала?
– Да достаточно. Ты раздевайся-раздевайся, кушать будешь?
Да-да, а ночью я слышала, как кот ходит на кухню и из графина себе воду в кружку наливает. Ах да, кота-то у нас и нет!
Девушка мотает головой в знак отрицания.
– Отдохни, мам. Я тоже пойду, – нет сил видеть её такой. Да и самой противно от всех этих чувств, что внезапно обрушились на них обоих. Без отца как-то не так. Как-то неправильно, без него у них нет целой части. Здесь, в этой квартире, чувствуется холодное одиночество.
В комнате Ангелина наконец выдыхает и раздражённо трёт взмокшие глаза. Одиннадцатый класс – сложное времечко, одна сдача единого государственного экзамена чего стоит, а всё остальное... Куча эмоций и все на редкость отвратительные.
М... Нет, вроде не все.
Вроде что-то было, но такое незначительное, что становится плевать.
***
Сергей открывает глаза. Больница. Он задремал, когда ему перевязывали ногу, так что сейчас, как и до пробуждения, он лежит на кушетке в каком-то кабинете. Видно, он здесь ненадолго. Нога даже не болит.
Ампутировали что ли?!
Беглый взгляд и парень успокоено выдыхает. Всё на месте, даже штаны. Жаль, придётся их выбросить, потому что одна штанина обрезана выше колена, видимо, врачами. Чуть повернув голову, Игнатов видит ширму, что скрывает его от других посетителей кабинета. Кажется, тут сейчас идёт приём, потому что слышен разговор чей-то разговор. Минут пять прошло до того момента, как пациент уходит, слегка хлопнув тонкой пластиковой дверью и из-за ширмы показывается мужчина среднего роста в белом халате.
– Проснулся? Сейчас позову твоих родственников, – доктор тут же уходит.
Родственников? Вся родословная приехала или как?
Через какое-то время – Игнатов не засекал, в кабинет кто-то входит, а следом его ширму отодвигают, являя взору встревоженную мать, отца и даже дядю Сашу.
Что они тут все-то делают?
– А... Вы чего тут все?
– Уши оторву я тебе, Серый, – дядя Саша слегка дёргает его за ухо, хмурясь, – чего удумал-то опять?
– Я вас оставлю, – врач уходит, оставляя бедного Игнатова на растерзание родителей и Желточенко. Когда дверь за ним закрывается, отец садится напротив его ноги и придирчиво её осматривает, едва касаясь бинта.
– Костыли не зря взяли.
– А?
– Чё «а»? Завтра в школу потопаешь на костылях, понял?
– После завтра, – поправляет брата Кристина, – тебя сегодня забирать уже можно?
– Можно, – кивает Сергей, – я сам не знаю, как так получилось...
– Ну-ну, – закатывает глаза Александр, – завтра всё-таки ты в школу потопаешь.
– Ладно, мы с матерью сейчас придём. Лежи, никуда не уходи, – отец посмеивается и уходит вместе с матерью, которая выглядит чересчур вымученно.
– Козлина ты, Серый, – вздыхает Желточенко, – как так-то? С кем хоть был?
– Ангелина.
Дядя Саша удивлённо на него смотрит.
– А Настя куда делась?
Сергей понуро отводит взгляд.
– Никуда.
– А-а, – кивает, – понял. Ни чё я не понял, но, честно – я рад, что так.
Рад он.
Почему? Чему радоваться?
А ты не понимаешь?
Всё ты понимаешь, придурок.
– Чего за Ангелина?
– Хочешь тоже что-то о ней узнать?
– Хотелось бы, – пожимает плечами Александр, – а тебе жалко?
Мне-то?
– С чего бы, – закатывает глаза Игнатов, – Петровна Ангелина Некрасова.
Дядя Саша кивает каким-то своим мыслям, и Сергей незаметно для себя усиленно кусает собственную губу.
– Дядь Саш, – Сергей прилагает не малые усилия, чтобы принять сидячее положение на кровати так, чтобы не беспокоить покалеченную ногу, – не надо.
– М? – Желточенко уже поднялся на ноги, чтобы отправиться на поиски Кристины, – чего?
– Ну, зачем ты там имя спрашивал? Пробить по базе? Не надо. Мне уже восемнадцать лет, не странно, что за мной дядя с матерью носятся, как за пятилетним?
– Ну, к-хм, Серый, ты уж не обессудь, но за последнее время, ты с восемнадцатилетнего парня был понижен до двухлетки, потому что ввязываешься в такие истории, что диву даёшься. Я сам был восемнадцатилетним, я так же влипал в истории, но я из них выворачивался так, что никто и заметить не успевал. У тебя же, как ни история так катастрофа. Попал в притон – накачали наркотой, пошёл на каток – перерезали артерию. Ну ты сам чего думаешь? Твоя мать так поседеет в свои года!
– Да всё нормально, я же живой, ну!
– Живости мало одной, Серёг. Нервы матери побереги. Была бы какая кукушка – то хер с ним, а о тебе заботятся и переживают. Будь добр, веди себя достойно, – говорит Александр наставническим тоном, который в любой другой момент не вызвал бы ничего кроме раздражения, однако сейчас Игнатов лишь рассеяно кивает и упрямо не сводит взгляда с дядиного лица, – да не это! – отмахивается он, – не то, короче... Не буду я никого пробивать, уговорил. Надеюсь, тебя это – показывает на перемотанную ногу Сергея, – чему-нибудь научит.