Глава 24
В какой-то момент времени Сергей Игнатов совсем перестал замечать, как время с бешенной скоростью подвело человечество к декабрю. Скоро главный праздник года, а настроения как такового нет, да и последние года не было. Лет так с шестнадцати для Сергея, как и для многих из его окружения, нет никакого волшебства в новогодней ночи. Как правило, она всегда ассоциируется с тратой денег, времени и нервов, а также грусти по поводу пустого кошелька в итоге.
В школе постоянно говорят про какой-то выпускной – кому на него не плевать, да и празднование нового года никто не отменял, так что за последние недели Игнатову пересекаться с Ангелиной не пришлось.
Избегать репетиций и с кем-то пересекаться едва ли возможно, так что проблем, с данным Анастасии обещанием у Игнатова не предвидится. Однако теперь Сергей точно со стороны выглядит, как зашуганный зверёк, потому что Евгений не спит и когда-нибудь до него доберётся.
Этот самый Евгений не раз бывал у директора, можно сказать, что от директора тот не выходит, проводя там времени раза в два больше чем на уроках, но всё равно, этот «святой человек» находит время найти новую живую грушу для битья. Игнатов порой завидует такому грамотному распределению времени.
Только в здании «Ледового дворца» Сергей наконец может выдохнуть. Игнатов тормозит как в давние времена – врезаясь в борт большого овального катка, слыша за спиной очередную перебранку Ильи и как обычно хмурого Семёна - чтоб его. Илья с Димкой всегда работают слаженно, они, как и Антон – крепкие стержни их коллектива.
Убери кто Сергея и ему найдут замену. Убрать Семёна - найдут другого, даже, быть может, человека с более удачным характером. А случись что с Илюхой, Димкой или Антоном – от команды ничего не останется, и она развалится перед этим проиграв всё что только можно.
– Серёга, чё такой кислый? – Илья всегда был гиперактивным, иной раз от него в глазах рябит, – как на тебя не посмотрю – как будто селёдки с кефиром навернул и лепёхой коровьего помёта закусил.
Игнатов кривится.
– Как у тебя только в голове родилось...
– Ну, я очень творческий, – хохочет Илья, – да, Дим?
– Ага, «невероятно»
– Э, я не понял, повтори-ка!
– Да! Мама всегда тебе художественные карандаши покупала, а ты рисовал картофелины и называл их нашими именами.
– Понял, – кивает Игнатов, – а чё мы...
– Э, парни совсем офонарели? – тренера на коньках давно не было видно, а сейчас он, хмурясь, едет на них, – сказал же, что тренировка не на катке, а на улице будет. Как о стену горохом.
– Опять покрышки таскать? – устало вздыхает Димка, опираясь о борт.
– Ну хочешь снег сгребай, – тренер упирает руки в бока, – коньки снять, переодеться и на улицу. Совсем обленились, разгильдяи!
Сергей вздыхает утомлённо. Никогда не нравились тренировки на улице. После них горло болит.
Солнце уже садится и разливается по снегу палитрой розовых оттенков. Игнатов щурится, мелкие льдинки отражают солнечный свет, резью ударяя по уставшим глазам. До места тренировки они доходят минут за пять и Игнатов, кажется, уже заранее устал...
***
«День сегодня мрачный» – именно так думает Кристина Игнатова, заезжая во двор домов пятиэтажек. Много лет назад тут был частный сектор, как и во всём городе. Исилькуль почти не изменился местами, но этот район изменения таки затронули. Женщина паркуется, выходит из машины и лёгкие на мгновение отказываются качать воздух.
Тут всё другое, но такое же, как и тогда.
Вот эта лавка, на которой она сидела поздней ночью. Вот дерево, в тени которого она пряталась от чужих глаз и тот самый подъезд. Отреставрированный, но совсем внешне не изменившийся. Лишь окрашенный в серый цвет. Номер квартиры невольно всплывает, как только она подходит к двери.
Живёт ли она ещё тут?
Руки немеют, пальцы совсем не гнутся и Игнатовой приходится приложить не малые усилия, чтобы нажать на пару кнопок домофона.
– Да? – голос. Этот голос...
– Ковалёва Василиса Геннадьевна?
– Я, кто вы?
– Кристина. Рыжикова которая.
Молчание по ту сторону почему-то вызывает странное гудение в голове. Через секунду домофон пищит, извещая о открытии железной двери. Кристина в подъезд буквально влетает, словно боясь быть увиденной кем-нибудь, как в старые-добрые времена. Подниматься совсем не долго и совсем скоро Кристина оказывается напротив приоткрытой квартирной дверью.
Несмело тянет дверь на себя и боязливо заглядывает в тускло освещённую прихожую.
...По ту сторону слышатся шаркающие шаги и дверь отворяется, являя взору Женьку. Вернее, то, во что он превратился. Скелет. Он не похож на живого человека. Глаза его лихорадочно блестят, губы растянуты наподобие улыбки, и он расставляет руки, ожидая объятий...
Женьки тут нет.
Нет и не будет.
Она входит в квартиру, пропахшую корвалолом. Мать Ковалёва явно живёт тут одна и очень-очень давно. От этого осознания сердце сжимается и на ногах, кажется, стоять становится труднее. Шаркающие шаги в глубине квартиры приближаются к прихожей, и Кристина видит осунувшееся морщинистое и усталое лицо, на мгновение, озарившееся улыбкой.
– Кристина! Сколько лет, сколько зим? Ты разувайся, тапочки под столиком синенькие. Куртку вешай и проходи на кухню, ладно? Тебе какой чай? – затараторила женщина и Кристине даже кажется, что та побелела лицом.
Может, не стоило приезжать...?
– Да... Любой, спасибо, – Крис спешит сменить обувь и направиться в такую знакомо-не знакомую кухню.
...На плите греется чайник, Кристина и Женька сидят на кухне...
– Что-то случилось?
– Да всё по-старому... Ты прости меня, ладно?
– За что?
– За это, – она утыкается лицом в ладони и Женя слышит тихий всхлип.
– Хэ-эй, – неловко улыбается парень, оказавшись около неё и заключая в объятья, – Кристи, ну ты чего? Что случилось? Расскажи, пожалуйста...
– Да всё по-старому, Жень... как обычно... Всё как обычно, опять! Я устала... Я так устала от этого всего!
...Квартира почему-то странно пахнет. Раньше здесь пахло заварным супами и теплом, а сейчас пахло иначе. Кристина не смогла определить природу этого запаха. Сидя за кухонным столом она замечает, что Женька будто бы растерялся...
...Секундное осознание ударило её по голове. Девушка сорвалась с места, бегом направляясь в комнату Женьки. Теперь запах в квартире был объясним. Несколько пачек на тумбочке, пара пустых под кроватью...
Крис лишь смутно помнит действие тех препаратов – снижение аппетита.
До чего же больно...
...Рыжикова взглянула на запертую дверь и, кажется, услышала, как за дверью что-то разбилось. Внутренности сжимаются в тугой ком, а на глазах вдруг слёзы...
Хватит.
– Кристина... Давно мы не встречались... – Василиса Геннадьевна садится напротив, ставя на стол две чашки с горячим паром. К своей чашке Крис, вероятно, даже не прикоснётся.
Отчего-то сейчас так неловко...
– Как твоя жизнь сложилась? Выглядишь очень хорошо, – женщина улыбается, делая совсем мелкий глоток. На голове у неё волосы собраны в небрежный пучок, явно потрёпанный халат, завязанный туго на поясе.
– Да, стандартно. Работа-дом-работа-дом...
– Понятно... – Василиса отпивает из кружки и вдруг утыкается взглядом в собственный чай, – тренером работаешь?
– Заметно?
Женщина кивает в ответ.
– Я помню, что ты очень хорошо каталась, а потом только усилила тренировки... Можно конечно подумать, что ты могла бы стать олимпийской чемпионкой, но... Ты бы тогда ко мне не пришла.
– Ну что же вы... – Кристина горько улыбается, – как у вас дела?
– У меня? Да потихоньку... Живу как-то...
Нет смысла ждать.
– Простите, что так неожиданно приехала и за мою просьбу. У вас есть копия решения того суда?
– Суда... – блеклые глаза её, кажется, опустели совсем. Теперь они стеклянные, как кукольные, – да. Есть... если не секрет, зачем тебе?
– Как бы сказать... – глубокий вздох, – оказалось, я... работаю с тем «человеком» в одном здании. Хочется лишить его этого места.
Женщина будто и не слышит Кристину.
– Понятно. Я принесу сейчас...
Встаёт она странно, Игнатовой в моменте хочется поддержать ту под руку. Василиса уходит, и Кристина вдруг чувствует кажущееся сейчас таким глупым и неуместным любопытство. Совсем неслышно она ступает в сторону двери в бывшую комнату Женьки. Дверь плотно закрыта, но она едва толкает дверь от себя. В нос вдруг фантомно ударяет мерзкий сладковатый запах таблеток.
Как тогда...
Комната. Из окна падает серый свет, от такого же серого неба. Кровать расправленная, на пыльном письменном столе телефон с пыльным экраном, а на стеллаже немногочисленные книги и учебники с тетрадями. Кристина так и стоит на пороге, не смея шелохнуться.
– Я не трогала здесь ничего... – сиплый голос, сдавленный, звучит из-за спины. Ковалёва проходит мимо, в комнату почившего сына и тяжело вдыхает воздух, – будто он с утра опять всё оставил и убежал, опаздывая в школу...
– Простите...
– Не надо. Ты не виновата, ты сделала всё что могла тогда, – отчего-то эти слова, для Кристины сейчас звучат совсем не убедительно, – вот копия.
– Я верну позже, – кивает Игнатова, спеша убрать бумагу в сумку.
– Хорошо, – взгляд её упирается в руку Кристины, – поздравляю с замужеством, Кристи.
Именно сейчас лицо Василисы Ковалёвой так похоже на то лицо.
— ...Ну Кристи, — вздыхает Женя, — ну как я ещё могу? Я не могу пропустить...
— Можешь, Жека. Можешь.
— Нет. Всё, — Женя ударяет ладонями по столу, на даже этот звук совсем никому не заметен. Он просто потонул в многочисленных голосах их одноклассников, — я иду...
– Спасибо, – Игнатова благодарно улыбается.
***
Ангелина, наконец, дома. Выпускной: вальс, песни, сценки и стихи – всё по-старому. На удивление, никто даже не возмущался.
Надо же, какая редкость...
Родители всегда приходят поздно. Часам к восьми, но почему-то именно сейчас сидеть дома одной совсем не хочется и как-то слишком тревожно.
Однако все тревоги вмиг развеиваются, когда щёлкает замок входной двери.