Над пропастью в ромашках

Западное Бирюлёво. Панельная многоэтажка.
9:56. Воскресенье.

Каша в тарелке, залитая кипятком, походила на клейстер; сырые комья хлопьев с трудом отлипали от зубов и тут же застревали в глотке. Я запила их несладким кипятком, разбавленным пакетированным чаем и поморщилась, с трудом проглотив. Скудный завтрак был уже привычным, но сегодня он казался особенно отвратительным. Как и в целом первое утро августа.

На столе, покрытом прожжённой клеёнкой, был разложен до смешного бесцветный и безвкусный натюрморт — в центре, в стеклянной вазочке лежало деревянное печенье, способное забить гвоздь в стену, а в старых кружках со сколами плескался бледный грязно-коричневый чай. Даже сахара не было — на него попросту не хватило денег.

Марина уныло водила ложкой по остывшей каше, подперев рукой щёку, Артём опустил подбородок на стол и уставился в пустоту, болтая повисшими руками, а Веня откровенно спал, откинувшись спиной на кухонный диван. Его рот приоткрылся и издавал тихое сопение. Мы тоже едва держались — даже спустя полгода новой жизни оказалось трудно привыкнуть к ранним подъёмам на каникулах и выходных. Бодрой была только мама. И её бойфренд.

Мама, напевая под нос «Call me maybe» Карли Рэй Джепсен, порхала по кухне, пребывая в невероятном эмоциональном подъёме. Гриша занял почётное место во главе круглого стола — поближе к холодильнику — и, громко хлюпая, пил чай, то и дело поправляя налепленные под глаза патчи. Те постоянно сползали, и парню приходилось возвращать их на место, недовольно морща нос. Перед ним на столе лежал старый выпуск «Avon», ещё с той поры, когда Гомез и Бибер были легендарной звёздной парой, но Гришу устаревшие новости не сильно волновали — он потирал пальцами выцветшие страницы, нюхал их, а затем натирал шею и запястья. Я наблюдала эту картину уже неделю и понятия не имела, что он делает.

— Гриш, — негромко позвала я маминого парня, — чем ты занимаешь?

Подняв журнал, Гриша продемонстрировал мне разворот с изображением духов и ткнул пальцем в небольшой квадратик, на котором была надпись «потри».

— Если потереть, можно понять, как пахнут духи перед тем, как их купить.

— А-а, — многозначительно протянула я, разглядывая разворот с выцветшими картинками, и решила уточнить, бросив взгляд на яблочный флакон Нины Ричи. — Ты же в курсе, что они женские?

— А я не скован гендерными стереотипами, — в ответ пожал плечами Гриша, резко подхватив чашку с чаем. Бледная жидкость расплескалась по страницам, и парень громко выругался: — Вот же сука!

Веня, успевший войти в фазу глубокого сна, дёрнулся и резко сел, хлопая сонными глазами, а мама повернулась к столу и смачно шлёпнула Гришу полотенцем по плечу.

— Милый, не ругайся при детях!

Марина и Артём захихикали, хитро глядя то на маму, то на её бойфренда. Близнецы-шестилетки уже вошли в тот самый возраст, когда любое ругательство — услада для их ушей. Я точно знала, что сразу после завтрака, гуляя на детской площадке, они вовсю опробуют новое слово, а праведные мамашки снова вынесут мозг нашей маме.

— Не вздумайте повторять за ним. — Мама пригрозила близнецам пальцем, грозно насупив бровями. Но Артём и Марина дружно прыснули со смеху, и серьёзные морщинки на лице мамы разгладились. Она громко рассмеялась и вернулась к уборке. — Проказники мелкие!

Марина, которой не хотелось доедать липкую кашу, вдруг нырнула в неё пальцем, выудила гигантский комок и швырнула в брата. Артём вытаращил и без того огромные синие глаза и истошно заверещал:

— Ах ты! Гадина-говядина!

В Марину полетела измазанная в клейких хлопьях ложка, но та, будучи готовая к ответному удару, пригнулась, и ложка угодила в стену над чайником. Мама не стала ругаться и молча кинула столовый прибор в раковину, в которой стояла посуда со вчерашних завтрака, обеда и ужина.

Заведённый Артём всё никак не хотел успокаиваться и жаждал мести. Он зачерпнул целую гору каши из тарелки и принялся бегать за Мариной, которая, визжа и заливаясь смехом, удирала от него. Брошенный комок угодил в голову Вени, и я, не сдержавшись, прыснула в кулак.

Брат, листавший ленту в телефоне, замер и безумным взглядом уставился на близнецов, которые без слов стали медленно отступать в коридор. Будто, если делать это бесшумно, враг не заметит побега. Веня с четырнадцати лет каждый день трепетно укладывает волосы, зачёсывая чёлку наверх, а теперь на ней повисли хлопья, стекая противной дорожкой вниз на лоб и щёки.

Стиснув в руке салфетку, Веня шумно втянул носом воздух и медленно поднялся на ноги.

— Считаю до трёх, — процедил он сквозь зубы. — Раз, — прошелестел тихий, но полный нешуточной угрозы голос, — два...

— Валим! — во всё горло заорала Марина и потащила за собой брата, который всегда в таких ситуациях соображал медленнее сестры. — А-а, немцы наступают! Всё в укрытие!

Близнецы с визгом бросились в коридор, а Веня за ними. Вскочив на ноги, он задел меня локтём, и кипяток из чашки опрокинулся на голые ноги. Резкая боль ошпарила кожу, и, отшвырнув чашку подальше, я с криком вскочила со стула. Зазвенела битая посуда, а я заорала во всё горло:

— Ты грёбаный труп!

Схватив со стола тарелку с кашей, я метнулась за старшим братом. Заметив меня, Веня взвизгнул, словно девчонка, в три прыжка обогнал близнецов и влетел в свою комнату. Но дверь он закрыть не успел — я юркнула в зазор и сбила брата с ног, рухнув вместе с ним на пол. Усевшись сверху, я опрокинула всю недоеденную кашу ему на лицо и размазала по щекам, волосам и шее. Не переставая визжать, Веня схватил меня за руки и попытался скинуть, выкручивая мне суставы, но тут на помощь пришли близнецы.

С громким улюлюканьем Артём запрыгнул ко мне на спину, удерживая верхом на брате, а Марина с хохотом упала на пол и принялась старательно втирать кашу в волосы Вени, который взвыл ещё громче.

— Теперь у тебя волосы будут гладкие и шелковистые! — мстительно рассмеялась я и впилась пальцами в живот брата, щекоча.

— Правда? — оживилась Марина. — Я тоже хочу! Как у тебя, Нина!

И прежде, чем я успела остановить сестру, она запустила пятерню в собственную косу и принялась тщательно путать волосы. Мы с Веней перестали бороться и с ужасом смотрели на то, как Марина собирает по рукам липкую кашу и тщательно проходится по пробору. Мама нас убьёт. А потом заставит мыть сестре голову.

— Мать нас уроет, — простонал брат, опустив голову на пол, и тут же ойкнул, хватаясь за затылок.

— Что за мать? — раздался за нами театрально недовольный голос мамы, и мы дружно обернулись — Артём всё также продолжал висеть на мне, поджав ноги как обезьянка. — Не мать, а мама!

В руках у «не мать, а мама» был телефон, на который она снимала видео. Засняв наши покрасневшие и перепачканные лица, мама довольно цокнула языком и убрала смартфон в карман домашних штанов.

— Отправлю в Дискавери, — с усмешкой произнесла она, — пусть знают, что в Бирюлёво живёт четвёрка детей-Маугли, которые не знают, что нужно делать с кашей.

— Она такая отвратная, что её только на голову и мазать, — скривившись, отозвался Веня и резко перевернулся набок, скидывая нас с Артёмом на пол. — Гадость несусветная.

— Как и твои макароны, — встала я на защиту каши, которую сама же терпеть не могу. — Кашу хотя бы есть можно, не то, что твою стряпню.

— Иди в жопу, — фыркнул Веня, стряхивая с лица хлопья, и пнул меня под зад. — Сама тогда готовь в мою смену. Если бы не этот мудак, нам не пришлось бы даже притрагиваться к плите. И уж тем более делиться на смены.

— Вениамин, — недовольно качнула головой мама, — не надо. Он всё ещё твой отец.

— После того, что он сделал, — скривился брат, поднимаясь на ноги и протягивая мне раскрытую ладонь, — я не назову его отцом, даже если у него найдётся рак и ему останется жить всего месяц. Пусть «папочкой» его шлюхи называют.

— Вень, — я толкнула брата кулаком в бок и бросила предостерегающий взгляд, но было поздно.

Игривое настроение испарилось, а на мамином лице промелькнула мука обиды и боли, которую она прятала от нас, да и от себя тоже, последние шесть месяцев. Но тут мама моргнула, и всё исчезло — она улыбнулась и подошла ближе, опустив ладони на наши плечи, ласково потрепав.

— Каким бы он ни был — он остаётся вашим отцом. Он вас очень любит, слышите? — Она посмотрела на притихших близнецов, сидящих на краю постели Вени. — Наши с ним дела вас не касаются. Нельзя его из-за этого ненавидеть.

Мы-то прекрасно это понимали. Но если бы дело было только в том, что отец изменял маме — мы смогли бы это пережить. Однако он делал это с самого нашего рождения, унизил маму, переспав со всеми её подругами, которые смеялись у неё за спиной, а также завёл на стороне ещё одну семью с тремя детьми — этого мы ему простить не смогли. И никогда не сможем. А ещё, если честно, он всегда был дерьмовым отцом.

Мама опустила тёплую ладонь на мою щёку, а Веню нежно потрепала по грязным волосам и стряхнула кашу на пол, улыбнувшись.

— Уберитесь, пока он не пришёл, хорошо? Не будем его разочаровывать.

И с этими словами она вышла в коридор, услышав, как её зовёт Гриша. Наверное, опять не смог самостоятельно разобраться с чайником и плитой, на которой тот стоит. А мы остались в комнате, уставившись в коридорный проём, заваленный всяким барахлом, что старше всех нас вместе взятых.

— Она всё ещё боится его разочаровать, — процедил Веня и с раздражением смахнул с лица хлопья. — Мы уже полгода тут живём, а она всё ещё перед ним распинается. Когда это кончится, Нинк?

— Я не знаю, Вень, — пожала я плечами. — Она до сих пор любит его. Мы тут бессильны.

По квартире пронеслась пронзительная трель дверного звонка, и я вздрогнула, хватаясь за руку брата. Он бросил на меня тревожный взгляд, и мы поняли друг друга без слов. Пришёл он.

— Вспомнишь говно — вот и оно, — брезгливо произнёс Веня и шагнул к двери. Обернувшись, он бросил на меня вопросительный взгляд: — Идёшь?

— А вариант сброситься с балкона, чтобы не встречаться с ним, приветствуется? — спросила я с тщетной надеждой.

— Осуждается, идём уже. Пока мама не начала ему пятки целовать.

Тяжело вздохнув, я потрепала младших брата и сестру по головам и вышла вслед за Веней в коридор. Мама уже спешила по коридору, который пару десятилетий назад связывал между собой комнаты коммуналки, а теперь из-за него наша квартира казалась необъятных размеров, лабиринтом Минотавра. Мама прижалась к дверному глазку, и звонок повторился: снаружи очень настойчиво давили на кнопку, угрожая сломать. Точно отец. Он всегда отличался особым нетерпением.

Заскрипели и загрохотали бесчисленные замки и цепочки на двери, обтянутой коричневым дерматином. Я и брат остались стоять у двери его комнаты, затаившись.

— Женя, — подчёркнуто вежливо произнесла мама, распахивая дверь и пропуская бывшего мужа в квартиру.

— Евгений, — поправил её отец и переступил порог. — Соблюдайте субординацию, Людмила. Мы с вами уже не муж и жена.

Это прозвучало настолько грубо и с издёвкой, что меня мгновенно затопила слепая злоба. Он говорил так, будто это мамина вина, что они больше не женаты. Хотя, отчасти так и есть — ведь это мама подала на развод, узнав всю правду о муже.

Было слышно, как заскрипели зубы Вени — он так крепко их стиснул, что мог раскрошить. На всякий случай я схватила его за предплечье, чтобы брат не поддался соблазну и не ударил отца. Снова. Мама покраснела и отвернулась, закрывая за бывшим мужем дверь. Евгений Лебедев, не разуваясь, прошёл по коридору и остановился у арочного проёма кухни, с брезгливой миной заглянув внутрь. Отец считал наш новый дом гадюшником и не скрывал этого — он всем своим видом демонстрировал отвращение.

— Чего застыла? — произнёс он, не оборачиваясь. — Тебе особое приглашение нужно?

Я сразу поняла, что отец обращался ко мне. Знала, что надо немедленно подойти к нему, но ноги приросли к полу, и я не могла сделать и шаг. Меня попросту парализовало.

— Всё хорошо, — едва слышно произнёс Веня, опустив ладонь мне на спину и легонько подтолкнув вперёд. — Я пойду с тобой.

Стало чуть легче дышать. Втроём противостоять Евгению Лебедеву куда проще, чем в одиночку. Вскинув подбородок и уняв дрожь в ногах, я медленно пошла по коридору. Проскользнув мимо отца, который по-прежнему не смотрел в мою сторону, я прошла в кухню, где всё ещё завтракал Гриша. Заметив нас, он никак не отреагировал — только хмыкнул своим мыслям и шумно перелистнул страницу журнала, смочив палец слюной.

— Будешь чай? — засуетилась мама, мышкой прошмыгнув на кухню, коснулась мимолётным ласковым жестом моей руки и заспешила к плите, где закипал советский зелёный чайник. — Он почти согрелся.

— Не буду, — отрезал отец и шагнул в кухню, оставляя на кафеле пыльные следы. А за ним следом вошёл босой Веня. — Я приехал не чаи распивать. Меня ждут в суде.

Стоя у него за спиной, брат скорчил рожу и закатил глаза. А затем показал отцовскому затылку средний палец. Не будь я сейчас так напряжена и напугана, то даже рассмеялась бы.

— Хорошо, — кивнула мама, от волнения вытирая ладони о штаны, и указала на стул, — присаживайся, ты же приехал поговорить о Нине.

— Я постою, — брезгливо произнёс отец, оглядывая кашевое поле боя. — У вас срач, даже обувь снять нельзя.

Неуместный комментарий, который можно было оставить при себе, но в этом весь отец — его абсолютно не заботят чужие чувства. Он гордится тем, что всегда «рубит правду матку». Хотя, лично я считаю это проявлением неуважения.

— Заметь, мы тебя не приглашали, — негромко бросил Веня, прислонившись к стене плечом и разглядывая кутикулу на ногтях. — Не нравится — проваливай.

На лице отца заиграли желваки. Обернувшись на старшего сына, он окинул его пренебрежительным взглядом с головы до ног и с издёвкой произнёс:

— Смотрите-ка, кто яички отрастил. Забыл, что в нашей стране у пидорасов нет права голоса? Соси член и не вякай, ублюдок.

От брошенных отцом слов я едва не задохнулась от шока и возмущения, а Веня густо покраснел до кончиков ушей. Мама громко ахнула, уронив на стол осколки чашки, которую я бросила на пол, когда обожглась кипятком. Ещё чуть-чуть, и брат бросился бы на отца, но тут встрял до этого молчавший Гриша — Евгения Лебедева он видел первый раз в своей жизни и потому совершенно его не боялся.

— Видно, вы отстали от прогрессивного мира. Гомосексуальность — совершенно нормальное явление, не стоит судить за это своего сына. — Он перелистнул ещё одну страницу и принялся тереть пальцем ароматизированный квадрат. — И, если что, не все геи любят делать минет. Как и женщины.

Повисла напряжённая тишина: Веня шумно дышал, находясь в шаге от того, чтобы наброситься на отца, а я не знала, останавливать брата или помогать. Мама посмотрела на бывшего мужа, широко распахнув глаза, и первая решилась прервать тягостное молчание. Её голос дрожал — она очень волновалась:

— Не смей так говорить про нашего сына! — Казалось, мама сейчас расплачется. Трясущейся ладонью она ударила по столу и угодила по одному из осколков, но не заметила, как порезалась, и на клеёнку закапала кровь. — Во-первых, Веня не гей. А во-вторых, даже если бы ему нравились парни, ты не имеешь никакого права так с ним разговаривать!

— Надо же, кто голос-то подал, — усмехнулся отец с издёвкой. — Мне насрать, кто из вас кого трахает: хоть мужиков, хоть бомжей, хоть собак — абсолютно насрать. Но если ваши действия будут вредить мне и моей репутации, то вы все пожалеете, поняли? — Он обернулся ко мне и сделал шаг навстречу, а я попятилась и врезалась поясницей в кухонный гарнитур: — Теперь ты.

Сердце перепуганной птицей забилось в где-то глотке. Хотелось спрятаться под столом от грозного взгляда отца с полыхающим в нём адским огнём. Веня пересёк кухню в несколько длинных шагов и оказался рядом, закрывая меня от отца. Я схватилась за его футболку, пытаясь устоять на подкашивающихся от ужаса ногах.

— Я договорился с ментами, тебя не отправят в колонию, хотя следовало бы. С завтрашнего дня ты начнёшь посещать реабилитационный центр для трудных подростков. Адрес пришлю в сообщении.

— Но сейчас каникулы, — жалобно протянула я.

— И что? — вскинул брови отец. — Каникулы же не помешали тебе барыжить. Это не обсуждается. Нарушишь их правила — я не стану вытаскивать тебя во второй раз. Даже если ты обдолбаешься в говно. Удали мой номер, чтобы не трепать нервы своими проблемами. Усекла? Это всех касается. — Он обвёл пальцем кухню, глядя на каждого поочерёдно, даже на Гришу, который не обращал на него никакого внимания. — Больше мне не звоните. Я достаточно понятно изъясняюсь?

— Слушай, ты никому нахер не сдался, — рявкнул Веня. — Всё сказал? Теперь проваливай из нашего дома. Мразь.

Резко развернувшись, отец залепил Вене смачную затрещину по уху, и звук удара оглушил до помутнения в глазах. Брат с трудом устоял на ногах и отшатнулся, врезавшись в меня и наступив пятками на ноги. Вскрикнув от испуга, я подхватила его, обняв за талию.

Отец продолжал стоять напротив, замахнувшись для ещё одного удара, но Веня молчал — он схватился за покрасневшее ухо и отвернулся, поморщившись. Я видела блестевшие в уголках глаз слёзы, но брат сдержался — он бы ни за что не расплакался в присутствии отца, а тем более из-за него. Я тоже держалась, задушив рвущуюся истерику. А вот мама не выдержала. По её щекам потекли крупные слёзы вместе с макияжем, а руки забила крупная дрожь. Громко шмыгнув носом, она вскинула голову и тихо, срываясь на всхлипы, произнесла:

— Пошёл вон.

— Что ты сказала? — переспросил отец, повернувшись к ней как хищник, почуявший новую жертву. — А ну повтори!

— Не смей бить моего ребёнка, — сказала мама уже твёрже и громче. — Покинь наш дом. Сейчас же. Иначе я вызову полицию.

Мамины слова отца совсем не испугали — более того, в ответ он громко расхохотался. А для меня его смех раздался в голове ритмом похоронного марша. Качнув головой, он бросил взгляд на Гришу. Точнее на место, где тот только что сидел — мамин бойфренд испарился из кухни, словно его тут никогда и не было. Трусливо сбежал, почуяв реальную угрозу. Усмехнувшись своим мыслям, отец встряхнул покрасневшей ладонью, глубоко вздохнул, одёрнув рукава пиджака, и уже с улыбкой произнёс:

— Я вас предупредил.

Повернувшись на пятках, он собрался было покинуть кухню, а затем и квартиру, но замер, и, кажется, на его лице впервые мелькнуло сожаление. В проёме стояли близнецы. По красному лицу Марины текли слёзы и сопли, а побледневший Артём сверлил отца ненавидящим взглядом. Они промолчали, а затем посторонились, пропуская отца. Одёрнув полы пиджака, Евгений Лебедев вскинул острый волевой подбородок, поправил светлые волосы и покинул нашу квартиру, громко хлопнув дверью.

— Веня, — мама метнулась к нам, но брат вскинул руку, прося не трогать его, — Венечка, милый, я сейчас принесу лёд!

Она метнулась к морозильнику, а Веня, стиснув челюсть и сжав губы в тонкую линию, выпрямился, убирая ладонь от лица. Я охнула — на месте удара остался глубокий порез от отцовского перстня, и по линии челюсти стекала тёмная струйка крови.

— Дай приложить. — Мама протянула сыну пачку пельменей, обёрнутую полотенцем, но Веня одёрнул её и забрал кулёк, приложив к лицу. — Прости, милый, это я виновата...

— Ты не виновата, мам, завязывай, — грубо оборвал он её. — Хватит брать на себя ответственность за то, что он мудак. Хватит, надоело.

Мамины губы дрожали — она плакала и беззвучно просила прощения, но Веня не слушал её, уставившись невидящим взглядом себе под ноги. Прикусив щёку, я отпустила спину брата и нетвёрдым шагом направилась к близнецам. Они не издавали ни звука, только Марина продолжала задыхаться в беззвучной истерике. Стараясь говорить спокойно, я предложила, взяв их за руки:

— Давайте я вам головы помою, да? А то над вами будто фабрика каши взорвалась.

Улыбнувшись, я почувствовала, насколько это больно — улыбаться, когда хочется плакать. Уже привычное чувство, но со временем легче от него не становится. Станет ли однажды проще? Я спрашивала себя последние шесть месяцев, но ответа так и не нашла.