Зови меня Шинигами

Плохо без тела. Хоть и нечему дрожать, а не покидает ощущение вечного озноба. Холод внутри. Настолько сильный, что вытекает наружу, замораживает мир вокруг, покрывает уродливыми ледяными узорами. Повсюду холод.

Хочется сжаться в комочек, обхватить себя за плечи. А нет их, плеч. И рук нормальных нет. Не почувствуешь, не шевельнёшь ими. Воспринимаешь себя бесформенным лоскутом, безжалостно вырванным из общего полотна, трепещущим на холодном ветру.

Плохо без тела. И не найти. Давно уже никто сюда не приходил. С того самого дня.

Место заброшенное, пустынное, но держит надёжно, не отпускает. И вроде бы все пути открыты: дверь давно сорвана с петель, окна без стёкол. А не выбраться. Никак. Словно пришита невидимыми нитями к этому месту, и не продвинуться дальше дверного или оконного проёма.

И преграды никакой не заметно, и переместиться не удаётся, вырваться во вне. Будто то, что снаружи, не настоящее, не объёмное, а нарисованное на бумажных листах, вставленных в рамы стен. Для красоты, для созерцания. Для иллюзии. А на самом деле дальше, за бумагой, ничего нет. Совсем ничего. Весь мир заключён в объём одного дома.

Потому и не появляется никто. Неоткуда взяться.

Правда, один раз залетела ворона. Прохаживалась по подоконнику с важным видом. Чёрно-серая, большеклювая. Настороженно косилась блестящим глазом. Видела. Но не боялась.

Ей-то что бояться неприкаянной души?

Рассматривала её со жгучей завистью. Даже озноб ушёл и согрелась ненадолго.

Неказистая, гадкая птица. Но живая. Сердчишко колотится под перьями, толкает кровь. Горячую. Лапы осязают под собой шершавую поверхность подоконника.

Или гладкую? Он же краской выкрашен. Только та от времени и от сырости местами облупилась, отшелушилась тонкими чешуйками, словно отмершая кожа.

Всё-таки, наверное, шершавая.

Забываются уже внешние ощущения. Запахи, цвета, касания. Даже звуки. Здесь их не так уж много. Простой набор: шелест, шорох, скрип, треск да завывания сквозняков. А ведь и другие бывают. Голоса, например.

Ворона словно мысли подслушала. Чуть присела, каркнула. С издёвкой, громко, насмешливо.

Как же? Она же живая. А главное, ничто её не держит, лететь может, куда захочет. Когда захочет. Подошла к краю карниза, встряхнулась. Сейчас расправит крылья и улетит.

В отчаянии метнулась к ней, попробовала ухватиться, проникнуть внутрь.

Не получилось. Конечно, не получилось. Птица же, не человек.

Ворона - прочь, в мир. Только одно маленькое пёрышко закружилось в воздухе, опустилось на подоконник, дрогнуло от лёгкого ветерка. Пушистое, светло-серое. Безнадёжно серое.

Внутри опять только холод. Так и колет острыми иглами. Не даёт успокоиться. Или это предназначение напоминает о себе?

Сколько ещё дел непеределанных. Сколько ещё разбитых сердец осталось неотомщёнными. Их с каждым днём всё больше. Плачут, зовут к себе, молят: «Пусть и ему будет так же плохо! Пусть он узнает и прочувствует всю эту боль!» Рвут из дома, и в который раз надеешься, что он всё-таки выпустит. Ну не просто ж так. Ради цели.

Кидаешься в дверь или в окно, но невидимые пальцы держат крепко. Позволяют на несколько мгновений застыть в проёме, а дальше - ни-ни. Тянут назад, в глубь разорённых комнат.

Нет, моя прелесть. Ты прочно привязана к этому месту. Даже не пытайся. Не смей. Уйдёшь отсюда только живой. А где её взять - жизнь?

Была когда-то, да отобрали. Безжалостно отобрали. Ещё и чудовищем обозвали, убийцей, сумасшедшей. А ведь всегда по справедливости поступала. Сами ж просили: «Пусть он узнает и прочувствует всю эту боль!» Многие и прямо заявляли: «Пусть он сдохнет!»

Разве могла она проигнорировать, если смысл её существования - месть за измену?

Нельзя врать и предавать безнаказанно. Чужая боль вернётся к обманщику. Рано или поздно. Она принесёт эту боль.

Заберёт себе через слова, через эмоции. А после отдаст тому, кто эту боль породил. Сторицей.

Положит ладонь на грудь, поймает биение сердца. Ведь тоже живое. Не ледяное, не каменное. И как только сумело предать? Почему не обеспокоилось о том, что почувствует обманутый?

Хочешь узнать - что? А даже если не хочешь, всё равно придётся. Пройти тем же путём, который уже преодолел другой. Ощутить, как сердце мечется, мучается, медленно кровоточит. И не в состоянии больше терпеть нестихающую боль, взрывается, распадается на мелкие частички. Так раскалывается упавший с высоты кусок льда.

И знак остаётся на мёртвой груди. Словно лёгкий ожог. Бледно-красный отпечаток ладони. Её знак. Или, скорее, клеймо, по которому без труда можно определить изменника, предателя, обманщика.

Все разное предпочитают. Кого тянет на солёненькое, кто любит острое, а для неё самый притягательный - сладостный вкус свершившейся мести.

Ох, сколько она историй наслушалась! Сколько чужих страданий через себя пропустила. Да только не изнуряли они, а наоборот, сил придавали. Словно дрова подкармливали голодный огонь непрощения.

Рассказывали, рассказывали, а она слушала, впитывала, как сухая земля, прорастала всходами.

Последняя тоже плакалась, жаловалась. Уж чего только не говорила. Чтоб он сдох - не самым страшным пожеланием казалось.

Как же её звали? Забыла. Да и не велика разница, если даже собственного имени не помнишь. Тоже ведь не важно. Столько их было за жизнь. За много жизней. Новое тело - новое имя. Какое следующее? И дождаться ли?

А девушка рыдала, спрятав лицо в ладонях. Голос дрожал и срывался. Гладила по плечам, и боль, паутинкой приклеившись к ладоням, вытягивалась, вытягивалась. Горькая боль. Как вытерпеть?

Изменил. И с кем? С её же подругой. Каких только проклятий на их голову не посылала. А через несколько дней пришла с выцветшими глазами, сообщила о его смерти. А голос опять дрожал, и вопросы сыпались: «Почему? Как же так?»

Честно объяснила, как. Про себя, про ладонь на груди, про боль, разрывающую сердце. Про сладость отмщения.

Сама вспоминала, как отыскала изменщика, подошла, рассматривала. Разве уймёшь любопытство?

Он высокий, широкоплечий. Хорошенький. Одним своим видом искушает. Только она к плотским страстям давно уже равнодушна. Пресытилась, преодолела. Другие у неё устремления. Так что не соблазнишь. И не разжалобишь. А он удивился, спросил, что ей от него надо.

Назвала имя. Той самой, которую предал, которую обидел незаслуженно. Он услышал, смутился, повторил растерянно.

Ну вот, это и стало его последним словом, слилось с болью растерзанного сердца, застыло навечно на мёртвых губах.

Предательство никогда не должно оставаться безнаказанным. Никакое. А уж в любви и подавно.

Теперь девушка слушала, молчала, впитывала, как сухая земля, прорастала всходами. Если б заранее знать, какими эти всходы окажутся.

Не ожидала. Не любила ни коварство, ни задние мысли. Всё открыто, всё искренне. И от посторонних подвоха не ждала. Ей же выгоды никакой: ни тело себе не забрать, ни жизнь. Всё исключительно ради справедливости. Потому что: предал - умри. А её-то за что?

Та самая, отомщённая, пригласила погулять, поговорить, а потом завела в безлюдное место, выбрала момент, оказалась за спиной, накинула верёвку. Или что там было? Тонкое, крепкое. Стиснуло, сжало шею. Не вздохнуть, не крикнуть.

Царапала, пыталась содрать, но слишком вдавилось в кожу, словно вросло внутрь. Не ухватить. Дёргалась, извивалась. Напрасно. Слишком сильна чужая ненависть - не вырваться.

Всё. Умерло тело.

Жалко его. Немного. Но глупо привязываться к временным вещам.

Даже не испугалась особо. Просто обидно. Ну и вроде как моветон - вселяться в тело своей убийцы. Хотя выбора-то не предоставили.

Рванулась, попыталась покинуть бывшую бесполезную уже оболочку, а не получилось. По-прежнему сжимало горло. Там и не отпускало, держало крепко, словно привязанную.

Не простая, видать, верёвка. Заколдованная.

Неужели с ведьмой связалась? Бесполезная трата усилий. Эти и сами всегда в состоянии отомстить. Ещё хуже наказание придумают, не поскупятся ни на жестокость, ни на подлости.

Но ведьмой оказалась другая. Которая подкатила на машине, вышла, наклонилась, внимательно рассматривала. Выскользнувший из-под ворота кофточки медальон покачивался на цепочке, гипнотизировал, лишал воли и стремлений. А ведьма похвалила девушку:

- Молодец, что удавку не сняла.

Та пробормотала в ответ:

- Вы же сами предупреждали, что ни в коем случае нельзя снимать.

Опять у неё голос дрожит, срывается.

Что? Не легко убивать?

И сердчишко дрожит, и ручонки. Еле заставила себя дотронуться до покойницы - собственного изготовления, - но пришлось. Следы-то надо заметать.

Девушка на пару с ведьмой кое-как затолкали тело в багажник, отвезли к заброшенному дому, сбросили в подвал, облили бензином, подожгли.

Взвилась языком пламени, потянулась к убийце. Чтобы обожгло ту ещё сильнее осознанием того, что сделала. Она испугалась, отпрянула.

От чужого мёртвого тела убежишь. А от себя-то? Не тянет кинуться в костёр? Тоже вспыхнуть, очистить душу мучением.

Смеялась у неё в глазах отсветами огня.

Последний раз тогда тепло было.

Когда удавка сгорела, удалось освободиться, выбраться. Вылетела вместе с дымом, кинулась вдогонку за обидчицами. Не должны они были далеко уйти.

Ну да. Вот, совсем рядом. Обе стоят на улице, прямо возле входа, словно нарочно дожидаются. Глупенькие!

Ни к чему девчонка. Выбирать, так ведьму. Пусть ощутит настоящую силу, покорится, сдохнет.

Бросилась в дверной проём, да так и распласталась в нём, словно древесный лист, прилипший к мокрому стеклу. Беспомощная, слабая, никчёмная.

Ведьма. Это всё ведьма. Заперла без замков. Колдовством, заклинаниями, знаками.

Чтоб ей самой сгореть!

Ещё и морок наверняка навела. Чтобы не замечали дом, безучастно проходили мимо. Чтобы никто не сунулся внутрь. Особенно женщина или девочка. Да они и так в подобные места не полезут.

Холодно! До чего же холодно. Устала от вечного озноба, вечной стужи в себе. Вечного однообразия и одиночества. Сколько ещё придётся бродить по этим комнатам и коридорам? Смотреть в окна без стёкол и понимать, что увиденный мир для тебя всего лишь мираж. Сколько ещё вслушиваться в тоскливые завывания ветра, надеясь, что принесут они новые звуки? Но ничего не меняется. Изо дня в день одно и то же: шорох, шелест, скрип и вдруг...

Голоса. Один мужской, жёсткий и тоже холодный. Бр-р-р. Зато другой - сладостной музыкой. Ясный, высокий, нежный.

Девушка! Неужели зайдёт?

Пришедшие долго переговаривались на крыльце, заставили изнывать от нетерпения, маяться от близости и недоступности долгожданного спасения. Даже шелохнуться не решалась, даже мыслить боялась, чтоб не спугнуть. Хотя так и потянуло на живое тепло, будто продрогшего путника к пылающему камину.

Потерпеть. Ещё чуть-чуть. Лишь бы гостья не ушла, лишь бы решилась вступить внутрь дома.

Решилась, переступила через порог, зашагала. Сначала быстро и вроде бы даже сердито, а потом всё медленней и неуверенней. Растерянно бормотала себе под нос:

- Прямо сказка. Пойди туда, не знаю куда. Найди то, не знаю что. - Затем и вовсе остановилась, поёжилась, растёрла ладонями плечи. - И чего тут так холодно-то?

Почувствовала, значит. И ладно.

Специально подобралась к девушке сзади, чтобы не пугать напрасно своим призрачным бесформенным силуэтом, и словно нырнула в тёплую ласковую волну. В новое тело.

Обдало жаром, отогрело наконец-то. Растворилась в живой плоти, разлилась по крови, по нервам, по мыслям.

Блаженство!

«И какое же у неё имя? Точнее, у меня. Теперь».

Выхватила из сознания, повторила про себя несколько раз: «Кира. Кир-ра». Похоже на насмешливое карканье той самой вороны, что гуляла по подоконнику.

Улыбнулась, удовлетворённо ощутила мелкие движения мышц на лице. Попробовала поднять руки. Получилось. Посмотрела на аккуратные нежные ладони, сложила вместе, прикоснулась сама к себе. К щекам, к шее. Кожа прохладная, гладкая. Приятная. Переступила ногами. Слушаются.

Ещё как слушаются. Значит, можно бежать прочь из опостылевшего дома.

«Отпускай, как обещал. Я теперь - живая!»