Глава 24
Солнце больше не пряталось. Оно висело над Заречьем большое, жёлтое, почти весеннее, и его лучи проникали сквозь грязные стёкла, ложились на пол длинными полосами, на стену, на её лицо. Ника проснулась от того, что ей было жарко — не от температуры, а от света, который грел щёку. Она повернула голову и увидела Илью. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, его голова была откинута, глаза закрыты. Он спал — наконец-то по-настоящему, глубоко, без того напряжения, которое держало его всё это время. Рука его свисала вдоль тела, пальцы почти касались пола. Он был бледным, под глазами залегли тёмные круги, на щеках отросла светлая щетина. Ника смотрела на него и не могла отвести взгляд. Она видела, как он устал. Видела, как он не спал ночью , как сидел рядом, держал её за руку, следил за её дыханием. Видела, как он боялся. И теперь, когда страх отступил, его тело наконец сдалось. Она протянула руку, коснулась его волос — светлых, мягких, спутанных. Он не проснулся. Тогда она провела пальцами по его затылку, по шее. Кожа была тёплой, живой. Он вздохнул во сне, пошевелился, но не открыл глаза. Ника убрала руку, боясь разбудить. Легла обратно на подушку, смотрела в потолок. На потолке была трещина — она знала её с детства, она была там всегда. Мама говорила, что это от того, что дом старый, что скоро придут строители и всё починят. Строители не пришли. Мама умерла. А трещина осталась. Ника смотрела на неё и думала о том, как странно устроена жизнь. Как из пустоты, из одиночества, из холодной квартиры и бесконечных ночных смен вдруг приходит кто-то, кто переворачивает всё. Кто заставляет по-другому дышать, по-другому думать, по-другому чувствовать. Она снова посмотрела на Илью. Он всё ещё спал. Его лицо во сне было спокойным, почти беззащитным. Она подумала: «Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду лежать в своей квартире, больная, с температурой, а рядом будет сидеть парень, который бросил всё, чтобы ухаживать за мной, — я бы не поверила». Она бы сказала, что это сказка. Что такого не бывает. Что люди не делают так. Но он делал. И она чувствовала, как внутри, глубоко, где-то под рёбрами, разливается тепло. Не то, которое бывает от чая или одеяла. Другое. Живое.
Он проснулся через час. Открыл глаза, увидел, что она не спит, смотрит на него.
— Ты чего не спишь? — спросил он хрипло.
— Выспалась, — ответила она.
— Температуру мерила?
— Нет.
Он потянулся к её лбу, коснулся ладонью. Ладонь была тёплой, чуть шершавой. Он задержал руку на несколько секунд, потом убрал.
— Вроде спала, — сказал он.
— Я же говорила.
— Поверить не могу, — он покачал головой.
— Всё прошло, — сказала она.
Он кивнул, сжал её руку, поднёс к губам, поцеловал кончики пальцев.
— Голодна? — спросил он.
— Немного.
— Я приготовлю завтрак.
Он встал, пошёл на кухню. Ника слышала, как он гремит кастрюлями, как открывает холодильник. Потом тишина — видимо, задумался. Она улыбнулась.
— Илья! — позвала она.
— Что? — отозвался он из кухни.
— Ты знаешь, как варить гречку?
— Знаю. Воду, соль, крупу.
— Не забудь про соль.
— Не забуду.
Она лежала, слушала, как он возится, как включается плита, как булькает вода в кастрюле. И думала: «Как хорошо, что он здесь». Не «как хорошо, что он ухаживает за мной», а просто — «как хорошо, что он есть». В этой квартире, в этом районе, в этой жизни. Он пришёл и остался. Не убежал, когда узнал правду о ней — о её нищете, о её одиночестве, о её неумении быть мягкой. Не испугался её болезни, её капризов, её слёз. Просто был рядом. И от этого ей хотелось плакать — не от слабости, от благодарности. Но она сдержалась. Плакать она не любила. Через полчаса он принёс завтрак. Гречка. Не переваренная, не подгоревшая, а рассыпчатая, с маслом. И чай — чёрный, с мёдом, в маминой кружке с незабудками. Ника смотрела на кружку и не знала, что сказать. Он нашёл её в шкафу. Он достал её, помыл, налил чай. Он бережно отнёсся к тому, что было для неё святым.
— Ты где взял эту кружку? — спросила она.
— В шкафу. На верхней полке.
— Она мамина.
— Я знаю. Я поэтому и взял.
Она взяла кружку, сжала пальцами. Горячо. Она любила горячее. Мама тоже любила.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
Он сел рядом, смотрел, как она ест. Она ела медленно — не потому, что не хотелось, а потому, что хотелось растянуть этот момент. Он сидел так близко, что она слышала его дыхание. Чувствовала его тепло. Это было странное, почти забытое ощущение — быть не одной, знать, что кто-то рядом, что он никуда не уйдёт.
— Илья, — сказала она.
— Да.
— Ты будешь есть?
— Я поем позже.
— Ешь сейчас, — она пододвинула к нему тарелку.
— Это твоя гречка.
— На двоих хватит.
Она отодвинула тарелку на середину столика, протянула ему ложку. Он взял. Они ели из одной тарелки — как дети. Это было глупо, но ей нравилось. Ему, кажется, тоже. После завтрака она захотела встать. Он помог ей — подхватил под локоть, придержал за спину. Голова закружилась, но не сильно. Она оперлась на его плечо, сделала шаг, второй. Ноги были ватными, но она стояла.
— Молодец, — сказал он.
— Как ребёнок, — она усмехнулась.
— Самый лучший ребёнок.
— Не говори глупостей.
— Я говорю правду.
Она прошла до кухни, держась за него. Села на стул. Он налил ей воды.
— Кушать? — спросил он.
— Спасибо, нет.
— Тогда иди на диван.
— Не хочу. Посижу здесь.
Он сел напротив, положил локти на стол, смотрел на неё.
— О чём ты думаешь? — спросил он.
— О том, какой ты странный, — ответила она.
— Почему странный?
— Потому что ты здесь. Потому что ты это делаешь. Потому что ты не ушёл.
— А я должен был уйти?
— Многие бы ушли.
— Многие — не я.
Она смотрела на него. На его светлые волосы, на нежно-голубые глаза, на бледное лицо. Он был красивым. Не той красотой , которая бывает на фотографиях в журналах, а другой — настоящей, живой, немного уставшей.
— Илья, — сказала она.
— Да.
— Я рада, что ты не ушёл.
— Я тоже рад, — он улыбнулся.
— Чему?
— Что я не ушёл.
Она протянула руку, коснулась его щеки. Он накрыл её ладонь своей, сжал пальцы.
— У тебя руки всё ещё холодные, — сказал он.
— У тебя тоже.
— Согреемся.
— Согреемся, — повторила она.
Они сидели на кухне, держась за руки, и молчали. За окном светило солнце. Где-то за стеной капала вода — кран, который он так и не починил. Но это было не важно.
— Илья, — сказала она.
— Мм?
— Я хочу умыться.
— Я помогу.
— Я сама.
— Умоешься сама.— Илья ткнул пальцем ей в лоб.—Но я помогу.
Он помог ей встать, проводил до ванной. Она закрыла дверь, слышала, как он ждёт снаружи. Она умылась, почистила зубы, привела волосы в порядок. В зеркале отражалась бледная, худая, но живая девушка. Она улыбнулась себе. Выходя, чуть не поскользнулась — он поддержал, не дал упасть. Илья довёл её до дивана, укрыл одеялом.
— Отдыхай, Ника — сказал он.
— Ты тоже отдохни, столько не спал.— с жалостью ответила Ника.
Она погладила его по голове, по светлым волосам, и он закрыл глаза. Она смотрела на него, на его ресницы, на тени под глазами, и думала: «Как я могла жить без него? Как я могла думать, что он мне не нужен?» Она не знала ответа. Знала только, что больше никогда не захочет быть одна. За окном садилось солнце. Комната наполнилась оранжевым светом, мягким, тёплым. Ника смотрела на Илью, который засыпал, положив голову ей на колени, и чувствовала, как внутри разливается покой. Ей не нужно было никуда спешить. Не нужно было думать о смене, о деньгах, о том, что будет завтра. Нужно было просто быть. Быть рядом. Она гладила его по голове, перебирала светлые пряди, и улыбалась. Он вздохнул во сне, придвинулся ближе.
— Илья, — прошептала она.
Он не ответил.
— Я люблю тебя, — сказала она.
И замерла, потому что это была правда.