Нулевой процент

Обед давно прошёл, а Ника всё сидела на кухне, обхватив кружку с давно остывшим чаем. Она не сделала ни глотка за последние два часа. Просто смотрела в окно на серое, низкое небо, которое нависло над Заречьем тяжёлой мокрой ватой. Илья возился у плиты, пытаясь разогреть кашу, но она не могла смотреть на него — каждое его движение отдавалось в висках тупой пульсирующей болью. Ей было холодно. Не так, как обычно, когда ветер дул из щелей в окнах, — тогда она дрожала крупной дрожью и грелась чаем. Сейчас холод был внутренним: он поднимался откуда-то из груди, растекался по спине, заставлял пальцы неметь, а кожу покрываться мурашками, даже когда она сидела в двух свитерах и шарфе. Илья несколько раз предлагал ей лечь, но она отмахивалась, говорила, что всё нормально, что ей просто не выспалось. Но он не верил. И от этого ей становилось ещё хуже — потому что врать ему было тяжелее, чем себе.

— Ника, — позвал он, ставя перед ней тарелку с гречкой. — Ешь.

— Не хочу, — ответила она, не глядя.

— Надо. Ты ничего не ела с утра.

Она взяла ложку, поднесла ко рту, но еда казалась безвкусной. Жевать не хотелось. Глотать — тем более. Она сделала два маленьких глотка, положила ложку.

— Не могу, — сказала она, и голос прозвучал чужим, хриплым, будто не её.

Илья сел напротив, взял её за руку. Его пальцы были прохладными — или это её ладони горели? Она не понимала. Она перестала понимать, где её тело, а где воздух вокруг.

— Ника, посмотри на меня, — попросил он.

Она подняла глаза. Зелёные, воспалённые, с красными прожилками. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые потрескались и пересохли. Илья протянул руку, коснулся её лба. Не спрашивая разрешения. Коснулся и замер.

— Ты горишь, — сказал он тихо, и в голосе его прозвучало что-то, чего она раньше не слышала. Страх.

— Немного, — ответила Ника, стараясь улыбнуться, но губы не слушались.

— Нет, — он покачал головой. — Не немного.

Он встал, открыл аптечку, достал градусник. Ника попыталась отстраниться, когда он сунул градусник ей под мышку, но он держал твёрдо, не давая вырваться.

— Посиди так пять минут, — сказал он. — Не разговаривай.

— Я не могу сидеть, у меня смена через полтора часа, — она попыталась встать, но голова закружилась, и она опустилась обратно на стул, вцепившись в край стола.

— Ты никуда не пойдёшь, — сказал Илья.

— Пойду, — упрямо ответила Ника. Голос дрожал, но не от страха — от слабости.

— Посмотрим.

Пять минут прошли как пять часов. Илья вынул градусник, поднёс к свету. Посмотрел.

— Что? — спросила Ника, хотя уже знала ответ. Она чувствовала, как внутри всё плавится. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Тридцать девять , — ответил он глухо. — Тридцать девять градусов , Ника.

Ника не удивилась. Она знала. Каждый сустав выл, каждая мышца ныла. Она чувствовала, как пот стекает по спине, несмотря на холод в квартире, как дыхание становится поверхностным и частым, как мир вокруг начинает расплываться.

— Я вызову скорую, — сказал Илья, уже доставая телефон.

— Не надо, — она схватила его за руку с такой силой, что он вздрогнул. — Не надо. Пожалуйста. Я не люблю больницы. Там мама... там мама умерла. Я не хочу туда.

Он замер. Посмотрел на неё. В её глазах стояли слёзы — не от жалости к себе, от страха. Настоящего, животного страха перед белыми стенами, перед капельницами, перед запахом лекарств, который она запомнила на всю жизнь.

— Хорошо, — сказал он, убирая телефон. — Хорошо. Не буду.

— Но на смену я всё равно пойду, — она встала, покачнулась, ухватилась за его плечо.

— Ты не пойдёшь, — сказал он.

— Пойду.

— Ника.

— Илья, — она посмотрела на него. — Тётя Зина болеет. Если магазин закроют, мне не заплатят. А мне нужны деньги. Квартплата, счета, еда. Я не могу.

— Я заплачу, — сказал он. — Я всё оплачу.

— Не надо, — она покачала головой. — Я не привыкла, чтобы за меня платили.

— Привыкнешь, — тихо сказал он.

— Не сейчас, — она отвернулась, пошла в комнату, начала одеваться.

Свитер, второй свитер, джинсы. Пальцы не слушались, пуговицы не застёгивались, она злилась на себя, на свою слабость, на то, что он видит её такой — беспомощной, разбитой. Илья стоял в дверях и смотрел.

— Я пойду с тобой, — сказал он. — Доведу до магазина. Посижу рядом. Если станет хуже — заберу домой.

Она хотела возразить, но не нашла сил. Кивнула. Они вышли. На улице было серо и сыро. Моросил мелкий дождь — не дождь, а какая-то ледяная взвесь, которая противно колола лицо. Ника шла медленно, опираясь на Илью. Он держал её за талию, почти нёс. Каждый шаг давался с трудом. Ноги стали ватными, и она боялась, что в любой момент подкосятся.

— Ты как? — спросил он, когда они остановились перевести дыхание у гаражей. Ветер завывал, бросая в лицо мелкие колючие капли.

— Нормально, — ответила она, но голос её сорвался на кашель — глухой, надрывный, сухой. Она согнулась пополам, зажимая рот ладонью. Илья поддержал её, придержал за плечи, пока приступ не прошёл.

— Не нормально, — сказал он.

— Всё будет хорошо, — она выпрямилась и пошла дальше.

В «Пятёрочке» было пусто и тихо. Ника прошла за кассу, села на стул, начала пересчитывать мелочь. Руки дрожали, монеты падали на пол, она наклонялась поднимать их, и от каждого наклона темнело в глазах, перед веками плыли чёрные пятна. Илья сел рядом, смотрел на неё, сжимал кулаки.

— Не надо было приходить, — сказал он.

— Надо, — ответила она, не глядя.

Первый покупатель зашёл через час. Мужчина с сигаретами. Ника обслужила его, но когда протягивала сдачу, её пальцы дрожали так сильно, что монеты посыпались на пол. Мужчина помог ей — поднял сам, положил на стойку, сказал «спасибо» и быстро ушёл, бросив на Илью недоумевающий взгляд.

— Всё нормально? — спросил Илья.

— Нормально, — голос её снова сорвался на кашель. Она согнулась пополам, зажимая рот ладонью. Кашель был долгим, мучительным, изнутри поднималась боль, и когда он закончился, Ника сидела бледная, с красными пятнами на лице, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу.

— Ника, — он встал, подошёл, положил руку ей на спину. — Пойдем домой.

— Не могу, — ответила она, выпрямляясь. — Смена только началась.

— Я посижу, — сказал он, возвращаясь на стул.

Она работала. Медленно, мучительно, с каждым часом всё тяжелее. Каждый раз, когда она брала в руки купюры, чувствовала, как пальцы немеют, как голова гудит, как перед глазами иногда плывут круги. Она пересчитывала сдачу по три-четыре раза, потому что цифры путались, складывались в неправильные суммы. Илья видел это — и ничего не мог сделать. Только сидел рядом, сжимал кулаки и смотрел на неё. В половине десятого Ника вдруг замерла. Положила руки на стойку, опустила голову. Илья вскочил, подбежал к ней.

— Ника? — он взял её за плечи. — Ника, ты меня слышишь?

Она подняла голову. Лицо было красным — неестественно, нездорово красным. Глаза блестели, как у человека в бреду. Она смотрела на него и, казалось, не узнавала.

— Ника, — повторил он, сжимая её плечи. — Это я. Илья.

— Илья? — она моргнула, и в глазах появилось узнавание. — Что случилось?

— Ты потеряла сознание? — он присел перед ней на корточки, заглянул в лицо.

— Нет... просто... задумалась, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой.

— Ты не задумалась, — сказал он. — Ты отключилась. На секунду, но отключилась. У тебя температура.

— Немного, — ответила она.

— Не немного. Ты вся горишь, — он взял её за руку. Пульс был частым, неровным.

— Закрою кассу, — сказала она осипшим голосом, вставая. — Проверю товар. Ключи оставлю тёте Зине на почте.

— Ты никуда не пойдёшь, — сказал он. — Я сам всё сделаю.

— Не надо, — она попыталась встать, но ноги не слушались. Комната покачнулась, и она снова опустилась на стул.

— Ника, — он обхватил её лицо ладонями, заставил смотреть на себя. — Ты сейчас упадёшь. Ты не можешь держать себя в руках. Ты едва сидишь на стуле.

Она хотела возразить — но не смогла. Потому что он был прав. Она чувствовала, что ещё немного — и её вырвет. Или она потеряет сознание. Или просто свалится со стула.

— Я хочу домой, — сказала она тихо, опуская голову.

— Я отвезу тебя, — ответил он.

Она закрыла кассу. Он пересчитал мелочь — она показала ему, как это делать. Он подписал отчёт. Он закрыл магазин. И он повёл её домой.
Она не помнила, как они шли. Только его рука на талии, его голос: «Осторожно, лужа. Не спеши. Обопрись на меня». Она помнила, как поднималась по лестнице — ступенька за ступенькой, как в тумане. Как открылась дверь. Как тёплый воздух ударил в лицо. Илья помог ей раздеться — снял куртку, свитера. Она осталась в его футболке, которую не снимала со вчерашнего дня, и дрожала.

— Ложись, — сказал он.

Она легла на диван, и он укрыл её одеялами.
Илья принёс стакан воды, помог ей сесть, дал таблетки — парацетамол, тот, что нашёл в её аптечке. Она выпила, не спрашивая. Не было сил спрашивать.

— Градусник? — спросил он.

— В аптечке, на полке.

Он принёс. Она сунула под мышку, замерла.

— Поспи, — сказал он.

— Не могу, — она покачала головой. — Жарко. И холодно одновременно.

Он взял её за руку, сел рядом.

— Я посижу с тобой.

Она закрыла глаза. Тишина. Только где-то за стеной капала вода — кран, который она всё никак не могла починить.

— Илья, — позвала она.

— Да.

— Спой мне что-нибудь. Я не могу уснуть.

Он замялся.

— Я не умею петь.

— Неважно.

Он помолчал, потом запел тихо, неуверенно. У него был низкий, спокойный голос, без фальши. Это была какая-то старая песня, которую она не узнала. Ника слушала, и внутри у неё что-то оттаивало. Она сжимала его руку и чувствовала, как страх уходит, как боль утихает, как она снова дышит.

— Спасибо, — прошептала она, когда он закончил.

— Не за что.

— У тебя хорошо получается.

Он нежно поцеловал её в лоб. Его глаза пробежали по ее болезненному телу.

— Спи.

— Ляг рядом , ты устал не меньше меня.

— Я посплю, — соврал он.

Она закрыла глаза. И провалилась в глубокий, без сновидений сон.
Он не спал всю ночь. Сидел на полу, положив голову на край дивана, держал её за руку и следил за её дыханием. Иногда она металась, бормотала что-то несвязное. Он гладил её по плечу, шептал: «Тихо. Я здесь». Она затихала.
В два часа ночи он измерил температуру — 39,8. Облил её водой с уксусом, растирая руки, плечи, шею. Она не просыпалась, только вздыхала во сне. В четыре часа — 38,9. Он выдохнул. В шесть утра она открыла глаза. Увидела его — бледного, уставшего, с красными глазами.

— Ты не спал? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

Она протянула руку, погладила его по щеке.

— Иди ко мне.

Он лёг рядом, осторожно, боясь раздавить её. Обнял, прижал к себе. Она уткнулась носом в его грудь.

— Илья, — сказала она.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты остался. Навсегда.

— Я никуда и не уходил.

Она подняла голову, посмотрела на него.

— Переезжай ко мне. Я хочу, чтобы мы были вместе. Не иногда. Всегда.

Он смотрел на неё, не веря своим ушам.

— Ты правда этого хочешь?

— Никогда не хотела ничего сильнее.

Я переоценила свои возможности. Пятилетку за 3 дня. Писала курсовую и научную работу на конференцию, на которые давалось пол года. Я чуть с ума не сошла. Очень извиняюсь перед вами.