Нулевой процент

Ночь спустилась на Заречье глухая, безлунная, промозглая. Ветер выл в щелях окон, шевелил плотные шторы, которые Ника повесила ещё прошлой осенью, чтобы хоть немного сохранить тепло. Батареи давно остыли — в панельных пятиэтажках отопление включали по настроению коммунальщиков, а не по погоде, и осенняя ночь была холоднее, чем последний месяц зимы. Где-то за стеной капала вода у соседей. Холодильник «ЗИЛ» гудел на кухне, как старый трактор. И тишина — такая густая, что давила на уши.
Илья спал. Не глубоко — настороже, привыкший просыпаться от каждого шороха, но сейчас его тело, измученное дракой, болью, перелётами и бессонными ночами, наконец сдалось. Он лежал на спине, раскинув руки, светлые волосы разметались по подушке, лицо было расслабленным — впервые за долгое время. Синяки на скулах темнели на бледной коже, пластырь на брови приклеился криво. Во сне он был не «звездой», не «лучшим снайпером», не «миллионером из другого мира». Просто молодым уставшим парнем, который никогда не знал такого холода и такой бедности, но готов был стоять под её окнами вечность.
Ему было тепло. Под двумя одеялами, которые она укрыла его, даже жарко — он никогда не спал под такими тяжёлыми, ватными, пахнущими старым шкафом и чем-то неуловимо домашним. Он не знал этого запаха.
Ника лежала на краю дивана, поджав ноги к животу, съёжившись в маленький, почти незаметный комок. Она спала на боку, лицом к стене, спиной к нему. Илья спал, не чувствуя её рядом — она отодвинулась, чтобы не мешать, чтобы дать ему место, чтобы он мог вытянуться во весь свой рост на её коротком диване. Она отдала ему оба одеяла, оставив себе только тонкую простыню и его футболку — ту самую, которую он снял перед сном и накинул на неё, когда она задрожала в первый раз, часа два назад. Потом она дрожать перестала — замерзла настолько, что тело перестало бороться. Кровь отхлынула от конечностей, и наступило обманчивое спокойствие. Но через час, когда холод проник в самые кости, когда ветер за окном усилился, дрожь вернулась — мелкая, неудержимая, судорожная. Диван заскрипел. Зубы выбивали дробь, которую она пыталась скрыть, закусывая губу до крови, даже во сне.
Илья проснулся от этого звука. Сначала он не понял — где, когда, что случилось. Глаза открылись в темноту. Потолка не было видно — только серый прямоугольник окна, за которым брезжил тусклый рассвет. Где-то лаяла собака. Хлопнула дверь подъезда. Пахло старым деревом и чем-то ещё — её запахом. Он повернул голову. Она лежала на самом краю, спиной к нему, сжавшись в крошечный, всё ещё вздрагивающий комок. Простыня сползла на пол. Его футболка задралась, открывая бледную, почти прозрачную кожу на пояснице. Спина ходила ходуном — она тряслась, даже во сне, даже не просыпаясь. Тряслась так сильно, что он чувствовал вибрацию через диван. Илья сел. Протянул руку и осторожно коснулся её плеча. Кожа была ледяной. Не прохладной — ледяной. Твёрдой, как замерзшая земля. Пальцы отдёрнулись сами, будто от удара током. Он никогда не прикасался к такому холоду. Даже в холодных залах, где проходили турниры, даже в машине зимой, даже когда забывал перчатки. Это был холод одиночества, в котором она жила годами. Холод пустой квартиры, которую она снимала одна. Холод ночей, когда некому было прижаться.
Он посмотрел на одеяла — оба лежали на нём, толстые, тяжёлые, из ваты и синтепона, такие, каких у него никогда не было. Она отдала всё ему. Себе не оставила ничего. Даже простыня сползла, и она лежала прямо на старом, потёртом чехле дивана, который не грел, а только холодил.

— Ника, — позвал он тихо, почти шёпотом. Боялся разбудить — и боялся, что она не проснётся.

Она не ответила. Дрожь не прекращалась. Он погладил её по спине — ледяной позвоночник, выступающие позвонки, впадины между рёбрами. Она была такой маленькой, такой хрупкой. Он чувствовал каждую её косточку, каждое ребро, каждый позвонок.

— Ника, — повторил он громче, осторожно сжимая её плечо.

Она вздохнула — глубоко, с присвистом, судорожно, как человек, который выныривает из ледяной воды. Вздохнула и замерла. Дрожь прекратилась на секунду, потом вернулась с новой силой.

— Замёрзла, — прошептал он сам себе.

Он осторожно потянул одеяла, стараясь не стянуть их полностью с себя, чтобы не замёрзнуть самому, но чтобы и она наконец согрелась. Одно одеяло — голубое, в серую клетку, выстиранное до дыр, но ещё тёплое — он накинул на неё, расправил по спине, укрыл до плеч. Она не пошевелилась. Тогда он придвинулся ближе — насколько позволял диван, который был узким для одного и совсем тесным для двоих. Второе одеяло он натянул на них обоих, прижался к ней всем телом. Её спина была холодной. Он чувствовал холод сквозь свою футболку — она проникала в грудь, в живот, в бёдра. Но он не отодвинулся. Обхватил её руками, прижал к себе, укутал в одеяла. Она не просыпалась.

— Согрею, — прошептал он.

Она вздрогнула всем телом. Он не понял — от холода или от его голоса. Илья лежал, прижимая её к себе, и смотрел в потолок. Светало медленно — сначала появились серые полосы на небе, потом розовые, потом золотые. Солнце вставало над Заречьем, и его лучи проникали сквозь грязные стёкла, ложились на пол жёлтыми дорожками, на стену, на их сплетённые тела. Она всё ещё дрожала. Мелко, но не так сильно, как раньше. Его тепло постепенно проникало в неё, растапливало лёд.

— Ника, — позвал он снова.

Она открыла глаза. Зелёные, затуманенные сном, испуганные. Несколько секунд она не понимала, где находится, потом увидела его лицо — близко, почти вплотную — и вспомнила.

— Ты чего? — спросила она хрипло. — Спи.

— Ты замёрзла, — ответил он. — У тебя руки ледяные. И губы синие.

— Руки всегда холодные, — она попыталась улыбнуться.

Он придвинулся ещё ближе, обнял её крепче. Она не сопротивлялась. Уткнулась носом в его грудную клетку, вдохнула его запах — шампунь из её ванны, перекись, которой она обрабатывала раны, и что-то своё, родное.

— Почему ты не разбудила меня? — спросил он. — Почему не взяла одеяло?

— Ты спал, — ответила она. — Впервые нормально спал. Я не хотела мешать.

— Ты не мешаешь, — он погладил её по голове. — Ты никогда не мешаешь. Слышишь? Никогда.

Ника подняла голову. Светало — он видел её лицо, бледное, с красными от бессонницы глазами, с синими губами. Она была красивой. И он понял, что никогда не устанет на неё смотреть.

— У тебя губы синие, — повторил он.

— Отойдёт, — она покачала головой. — Я просто согреюсь.

— Как? — спросил он.

— Ты рядом.

Он сжал её в объятиях крепче. Она вздохнула — глубоко, свободно — и затихла. Дрожь прекратилась. Он гладил её по спине, по плечам, по голове. Она закрыла глаза.

— Илья, — позвала она.

— Да.

— Тебе не холодно? Ты отдал мне одеяло.

— Мне тепло, — ответил он. — Когда ты рядом — всегда тепло.

Они лежали, обнявшись, под двумя одеялами, на узком, продавленном диване, в маленькой, холодной квартире. За окном вставало солнце. Ветер стих.

— Ника, — сказал он.

— Мм?

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне.

Она замерла. Подняла голову, посмотрела на него.

— Зачем?

— Затем, что ты мёрзнешь по ночам. Затем, что у тебя нет еды. Затем, что ты спишь на этом диване, который уже старше нас обоих.

— Я привыкла.

— Не надо привыкать, — он взял её лицо в ладони. — Я хочу, чтобы тебе было тепло. Чтобы ты ела не одну гречку. Чтобы ты высыпалась. Я хочу заботиться о тебе.

— Я не привыкла, чтобы обо мне заботились.

— Привыкнешь, — он провёл пальцем по её щеке. — Я научу. Если ты позволишь.

Она молчала. Смотрела на него долго.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Никогда не был серьёзнее.

— Илья, — она покачала головой. — У тебя своя жизнь. Команда, турниры, контракты. Ты не можешь взять и...

— Могу, — перебил он. — Я брошу все. Ради тебя.

— Не надо бросать.

— Надо , — он поцеловал её в лоб. — Потому что без тебя мне не нужна ни команда, ни турниры, ни деньги.

— Ты сошёл с ума.

— Наверное, — он улыбнулся.

Ника закрыла глаза. Внутри всё дрожало — не от холода.

— Я подумаю, — сказала она.

— Хорошо, — он погладил её по спине. — Я подожду.

Они лежали, обнявшись, пока солнце не поднялось выше. Свет падал на их лица, на их руки, на их сплетённые пальцы.

— Илья, — позвала она.

— Да.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не ушёл.

— Я не уйду, — ответил он. — Никогда.

Утро началось с её поцелуя. Лёгкого, почти невесомого, на краю его губ. Он не стал отвечать — просто смотрел на неё и улыбался.

— Какая ты, — сказал он.

— Какая?

— Тёплая.

— Теперь — тёплая, — согласилась она.

Он поцеловал её в ответ. Нежно. Долго. Ника обняла его за шею, прижалась. Они встали, когда часы показывали девять утра. Ника сварила гречку — единственное, что было. Илья сидел на кухне, смотрел, как она двигается — маленькая, босая, в его футболке. Её волосы были спутаны, глаза ещё сонные, на щеке след от подушки.

— Ты красивая, — сказал он.

— Ну и чего ты врешь?

— Никогда больше не буду врать, — он встал, подошёл, обнял сзади, уткнулся носом в её волосы. — Ты красивая. Самая красивая.

Постараюсь дописать следующую главу. Поменяла немного ход событий, поэтому выпуск глав немного задерживается. Очень жду отклика. Тяжело писать...не понимая вашего мнения. Напишите ваш взгляд на этот рассказ, мне будет очень приятно.