Нулевой процент

Писала под песню :«Давай улетим далеко». Рекомендую под нее и читать.

[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]

Они шли молча. Руки не касались, но расстояние между ними было маленьким — таким, что Ника чувствовала тепло его плеча, слышала его дыхание. Ночной воздух остыл, под ногами хлюпала грязь — снег растаял почти полностью, оставив после себя слякоть и лужи, в которых отражались тусклые фонари. Ника смотрела под ноги, чтобы не наступить в воду, но краем глаза видела его профиль — бледный, осунувшийся, с тенью от фонаря на скуле, с разбитой губой, которая припухла и темнела в полумраке. Она не знала, зачем позвала его. Слова сорвались сами, раньше, чем она успела подумать. «Пойдём. Ко мне». И он пошёл. Не спросил «зачем», не удивился. Просто кивнул и пошёл следом, как будто ждал этого весь вечер. Или всю жизнь. Она не знала, чего ждала сама. Не знала, что будет делать, когда они окажутся в её маленькой, холодной, пустой квартире. Знала только, что не хочет отпускать его. Не сейчас. Не после того, как он разбил себе лицо, защищая её. Не после того, как она рыдала в его плечо. Не после того, как сказала «я люблю тебя».

У подъезда она остановилась. Достала ключи — они дрожали в руке, никак не попадали в замок. Ей было стыдно. За дрожащие руки, за старую дверь, за облупившуюся краску на косяках. За запах кислой капусты на лестнице. За то, что он сейчас увидит её жизнь. Настоящую. Без прикрас. Без притворства. Без ночной «Пятёрочки», где можно было спрятаться за кассой и делать вид, что она — не она.

— Дай, — сказал он мягко и взял ключи.

Их пальцы встретились — его холодные, шершавые, с разбитыми костяшками. Её ледяные, тонкие, дрожащие. Он не отдёрнул руку. Сжал её ладонь на секунду — она почувствовала тепло, которое разлилось по коже, пошло вверх по руке, до локтя, до плеча, до сердца. Потом отпустил. Открыл дверь. Пропустил её вперёд. Лестница пахла кошками и чужими ужинами — жареной рыбой, картошкой, чем-то ещё, неуловимым, давним. Лампочка на втором этаже перегорела ещё в прошлом году, и они шли в темноте, держась за перила. Ника слышала, как он дышит — ровно, спокойно, как будто ничего не случилось. И чувствовала, как дрожит его рука на перилах — рядом с её рукой, не касаясь.
Она споткнулась на ступеньке, когда свет от фонаря за окном ослепил на секунду. Илья поддержал её за локоть, не отдёрнул руку, когда она выпрямилась. Просто убрал, когда понял, что она твёрдо стоит на ногах. Квартира встретила их холодом. Ника включила свет в прихожей — тусклая лампочка под потолком осветила узкий коридор, старый шкаф-купе, дверца которого скрипела, если её не придержать. Вешалку с её куртками — тёмными, потёртыми, на все случаи её небогатой, но честной жизни. Илья зашёл следом, закрыл дверь. Остановился, огляделся. Ника видела, как его взгляд скользит по потёртому линолеуму, по старой плитке в прихожей, по единственной керамической кружке на полке. Он не сказал ничего. Не спросил, почему так бедно. Не удивился, почему так холодно. Просто смотрел. И молчал. Его лицо было спокойным, но Ника заметила, как дрогнули его пальцы, когда он провёл ими по стене.

— Раздевайся, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Проходи в комнату. Я сейчас.

Она ушла на кухню, закрыла за собой дверь, прислонилась к косяку. Сердце колотилось где-то в горле. Она слышала, как он возится в прихожей — снимает куртку, вешает её на свободный крючок — там, где когда-то висела мамина куртка. Потом шаги в комнату — тихие, осторожные. Он не включал свет. Ждал. Или боялся.
Ника открыла холодильник. «ЗИЛ» — старый, гудит как трактор, дверца закрывается, только если ударить коленом. Внутри — пустота. Гречка в кастрюле, вчерашняя, уже остывшая. Одно яйцо в картонной упаковке. В морозилке — замороженные овощи, уже не первой свежести, покрытые инеем. Она не знала, что он ест. Не знала, чем его кормить. Она вообще ничего о нём не знала, кроме того, что он — Илья, который врал, который любил, который был готов умереть за неё.

Что она ему даст? Что она вообще может ему дать?

Она нашла маленький кусочек масла в потрёпанной бумажке, поставила сковородку на плиту. Плита старая, с одной работающей конфоркой — той, что слева. Мама учила её готовить на этой плите. «Главное — не торопись, — говорила мама. — И соль добавляй в конце». Ника всегда торопилась. Сегодня — не хотела торопиться. Сегодня хотела, чтобы он понял: она не нищая, которую нужно жалеть. Она — человек, который выжил. Который умел любить, хотя и не знала этого раньше.
Она разбила яйцо на сковородку, добавила овощи — замёрзшие, с кусочками льда. Поставила чайник. Пока еда готовилась, заварила чай — чёрный, без сахара, тот, который пила каждый день. Достала две кружки — свою, с трещиной, и мамину — целую, с незабудками, ту, которую хранила как память. Поставила на поднос. Когда яйца поджарились, сняла сковородку, выключила конфорку. Взяла поднос и понесла в комнату.

Комната встретила её полумраком. Илья сидел на краю дивана, сжавшись, обхватив себя руками. Он не включил свет — боялся, наверное. Или не хотел навязываться. Или просто не знал, где выключатель. Ника щёлкнула кнопку — тусклая лампочка под потолком зажглась, и она увидела его лицо. Разбитое. Уставшее. Красивое даже в синяках, даже в ссадинах, даже в засохшей крови на брови. Под глазом расползалась фиолетовая гематома — огромная, почти на всю скулу. Губа распухла, рассечена, из неё сочилась сукровица. На лбу — глубокая царапина, которую она не заметила в магазине. Илья сидел, опустив плечи, и смотрел на свои руки — длинные пальцы, бледные, с разбитыми костяшками. Он не поднимал головы.

— Я сделала яичницу с овощами, — сказала Ника, ставя поднос на стол. — Прости, что ничего нет. Гречка кончилась вчера. А продукты я покупаю раз в неделю.

— Не извиняйся, — ответил он. Голос хриплый, севший, будто он не говорил несколько дней. Или будто кричал. Или будто плакал.

Она села напротив, на стул, который поставила рядом с диваном. Положила руки на колени. Он смотрел на еду, не притрагиваясь. Вилка лежала рядом — он не взял её. Глаза — усталые, воспалённые — смотрели куда-то сквозь неё, в стену.

— Ешь, — сказала Ника. — Ты не ел ничего с утра.

— Ты тоже, — ответил он, поднимая на неё глаза.

— Я привыкла.

— Ника, прошу , — сказал он. В его глазах не было злости — только боль и ещё что-то, чему она не умела давать имя. Тоска. Вина. Страх.

— Только немного , — согласилась она и почти улыбнулась.

Он взял вилку, отодвинул тарелку к ней.

— Ешь со мной, — сказал он.

Она не стала спорить. Разделила яичницу на две части, подвинула одну половину ему — ту, что побольше. Они ели молча. Ника смотрела, как он жуёт — медленно, без аппетита. Не потому, что невкусно — потому что не мог. Его руки дрожали, когда он подносил вилку ко рту. Один раз он задел разбитую губу, поморщился, замер на секунду, прикрыл глаза. Ника видела, как напряглись его плечи. Но он не остановился. Жевал дальше.

— Больно? — спросила она.

— Немного, — ответил он. — Не привык, чтобы меня били.

Он поднял на неё глаза. Нежно-голубые, усталые, с красными прожилками, с морщинками в уголках — она не замечала их раньше. Бледный, как бумага, с тёмными кругами под глазами.

— Ты поэтому меня позвала? Чтобы покормить?

— Не знаю, — честно ответила она. — Просто... не хотела, чтобы ты уходил. Не сейчас. Не после того, что случилось.

Он отодвинул тарелку, взял её за руку. Пальцы холодные, шершавые, с разбитыми костяшками, с пластырями, которые она наклеила в магазине. Она почувствовала, как бьётся его пульс — часто, неровно, как у зверя, который попал в капкан.

— Я и не уйду, — сказал он. — Если ты не прогонишь.

Ника не ответила. Смотрела на их соединённые руки. Его пальцы сжимали её ладонь — не сильно, бережно, будто боялись сломать. Она чувствовала тепло — оттуда, где он касался. Оно разливалось по всему телу, согревало, успокаивало, заставляло верить. Высвободила руку. Встала.

— Иди в ванну, — сказала она. — Умойся. Я обработаю раны.

Он встал, пошёл, покачиваясь. Ника слышала, как шумит вода, как он стонет, когда касается разбитой губы. Она достала аптечку — старую, потрёпанную, мамину. Красный крест на белой коробке, стёршийся почти до дыр. Бинты, перекись, пластыри, вата. Всё, что нужно. Она разложила на столе. Илья вернулся мокрый, в одной футболке. Светлые волосы потемнели от воды, прилипли ко лбу. Он дрожал — не только от холода. Ника похлопала по дивану рядом с собой.

— Садись.

Он сел. Она взяла ватку, смочила перекисью.

— Будет больно, — сказала она, хотя знала, что он не пожалуется.

— Ничего, — ответил он. — Я терпеливый.

Она коснулась его разбитой брови. Он замер — не дышал, не двигался. Она осторожно промокнула рану. Он не вздохнул, не сжался. Только смотрел на неё. Близко. Так близко, что она видела каждую ресницу — светлые, почти прозрачные, дрожащие. Её пальцы дрожали, когда она водила ваткой по рассечённой коже, убирала засохшую кровь, вычищала грязь, которая попала в рану, когда он дрался.

— Зачем ты влез? — спросила она тихо. Голос сорвался на шёпот, потому что говорить громко было невыносимо.

— Затем, что не мог смотреть, как он тебя трогает, — ответил он. — Как он держит тебя за руку. Как наклоняется к твоему лицу. Как... как он дышит на тебя.

— Он мог тебя убить, Илья. Чем же ты думал?

— Не убил.

— А если бы убил? — Ника остановилась, посмотрела на него. Внутри всё дрожало — от холода, от страха, от того, что он был готов умереть за неё.

— Жила бы, — сказал он. — Как раньше.

— Я не хочу как раньше, — она покачала головой. — Я хочу сейчас. С тобой.

Он смотрел на неё. Зеленые глаза — усталые, напуганные, но живые. Она наклеила пластырь на бровь, погладила его по щеке. Потом взяла его руки — разбитые костяшки, ссадины на пальцах, стёртую кожу на ладонях. Он дрался голыми руками — сдирал кожу о стену, о стойку, о лицо Алексея. Ника обрабатывала каждую ранку, промокала ваткой, сдувала, чтобы не щипало. Наклеивала пластыри. Долго. Аккуратно. Боясь причинить лишнюю боль. Его пальцы вздрагивали каждый раз, когда перекись касалась открытой раны. Но он молчал. Только смотрел на неё.

— У тебя руки дрожат, — сказал он.

— От холода, — ответила она. — Наверное.

Она подняла глаза. Он улыбнулся — криво, из-за разбитой губы, но тепло.

— Расскажи мне о своём детстве, — попросил он. — Я хочу знать.

— Зачем? — Ника опустила его руку, положила на колени. — Зачем тебе это?

— Затем, что я хочу знать всё о тебе, — ответил он. — Что ты любила есть, когда была маленькой. Кем хотела стать. Боялась ли темноты. Было ли тебе больно, когда родители ушли. Когда мама заболела. Когда она умерла.

Ника молчала. Смотрела на свои руки — они лежали на его ладонях, маленькие, бледные, с обкусанными ногтями, с мозолями от спиц, с царапинами от коробок в магазине.

— Я любила гречку, — сказала она наконец. Голос дрожал, но она не сдерживалась. — Мама варила её с маслом. Всегда с маслом. Говорила: «Главное, чтобы грело». Про еду, про одежду, про людей. Главное — чтобы грело.

— У неё получилось? — спросил он.

— Не знаю, — Ника покачала головой. — Она умерла, когда мне было пятнадцать. Отец ушёл раньше — когда мне было пять. Я его не помню. Осталась одна. В этой квартире.

— Ты поэтому такая? — спросил он.

— Какая?

— Сильная, — ответил он, сжимая её пальцы. — Но не жестокая. Просто — закрытая. Как дверь, которую забыли закрыть. Приоткрытая.

Ника смотрела на него. Внутри что-то таяло — лёд, который она носила в груди годами. Он начал таять ещё тогда, когда Илья впервые сказал «шарф греет», когда коснулся её щеки, когда сидел рядом в магазине. А сейчас — просто развалился, осыпался, превратился в воду. Она чувствовала, как она течёт по груди, по животу, по ногам, уходит в пол. Ей стало легче. И страшнее.

— Я не сильная, — сказала она. — Я просто выживаю.

— Это и есть сила, — он поднёс её руку к своим губам, поцеловал пальцы. — Ты справилась. Одна. Без помощи. Выжила. Училась. Работала. Не сломалась.

— Не без помощи, — Ника покачала головой. — Мама оставила квартиру. Пенсию по потере кормильца. Я подрабатывала. Вязала на заказ. Когда руки не болели.

— Ты — удивительная, — сказал он.

— Не удивительная, — она отвела глаза. — Просто живу.

Они помолчали. Слышно было, как гудит холодильник за стеной, как где-то капает вода у соседей. Илья сжал её руку, притянул к себе.

— У тебя дома всегда так холодно? — спросил он. Голос стал глубже, тише.

— Всегда, — ответила она. — Батареи еле греют — отопление включают, когда хотят, а не когда надо. Окна старые, щели заклеиваю скотчем каждую зиму. А на новые нет денег. Я привыкла.

— Я не привык, — он покачал головой. — У тебя ничего нет. Еды. Тепла. Ты даже себе не даёшь лишнего.

— Мне хватает.

— Мне — нет, — он взял её лицо в ладони — осторожно, боясь сделать больно, но настойчиво. Пальцы легли на скулы, большие — на подбородок. Он приподнял её лицо, заставил смотреть на себя. — Я хочу, чтобы у тебя было всё. Чтобы ты не мёрзла. Чтобы ты ела не одну гречку. Чтобы ты улыбалась чаще.

— Я улыбаюсь, когда хочу, — ответила Ника.

— А когда ты хочешь?

— Когда ты рядом.

Он замер. Внутри у него что-то оборвалось — она видела это по его глазам, по тому, как дрогнули ресницы, как сжались челюсти. Его пальцы на её лице напряглись, потом расслабились.

— Ника, — позвал он.

— Что?

— Можно тебя поцеловать?

Она смотрела на него. На его разбитое лицо, на заклеенные пластыри, на синяки. На голубые глаза, которые смотрели на неё так, будто она была единственным светом в его жизни. И она решилась. Не просто «да». А по-настоящему.

— Да, — сказала она и закрыла глаза.

Он наклонился медленно. Очень медленно. Она чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, с запахом перекиси и чего-то ещё, своего, родного. Она не знала его запаха раньше. Теперь знала. Потом — губы. Нежные, мягкие, несмотря на разбитую рану. Он коснулся её губ своими — легко, почти невесомо. Как будто пробовал. Как будто боялся. Как будто она могла исчезнуть. Ника не дышала. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она чувствовала его — всего. Запах — кровь, перекись, холодный воздух с улицы. Тепло — его ладони на её щеках, его губы на её губах. Дрожь — его, такую сильную, что она чувствовала её кожей. Она не знала, как целоваться. Никогда не умела. Никогда не хотела. Сейчас — хотела. Она открыла губы, отвечая на поцелуй. Неумело, робко, но честно, не сдерживаясь.
Он вздохнул — глубоко, дрожаще — и углубил поцелуй. Обхватил её лицо ладонями, пальцы запутались в её волосах — тёмных, спутанных, пахнущих снегом и ветром. Она чувствовала, как он дрожит — всем телом, как натянутая струна. Чувствовала, как бьётся его сердце — у самого уха, или это её сердце? Она не различала. Чувствовала его язык — осторожный, спрашивающий разрешения: «Можно?» Она ответила — приоткрыла рот шире, скользнула языком по его языку, чувствуя вкус — терпкий, солёный, живой. Он замер на секунду, потом ответил — жарко, настойчиво, почти исступлённо.
Они целовались в темноте, в холодной комнате, на продавленном диване, среди вещей, которые были свидетелями её одиночества. Илья гладил её по спине, по плечам, по рукам — везде, где мог достать. Она запустила пальцы в его светлые волосы — мокрые, спутанные, пахнущие шампунем из её ванны. Она купила этот шампунь на распродаже, за 50 рублей, жёлтый, с перламутровым блеском, пахнущий клубникой. Теперь этот запах был на нём — и это казалось ей самым интимным, что могло быть.
Он отстранился на миллиметр, заглянул в глаза. Нежно-голубые, затуманенные, с расширенными зрачками.

— Ты как? — спросил он шёпотом.

— Не знаю, — ответила она. — Хорошо. Страшно.

— Мне тоже страшно.

— Не надо бояться.

— Не могу, — он покачал головой.

— Тогда бойся со мной, — она погладила его по щеке.

Он снова поцеловал её — медленно, тягуче, как будто время остановилось. Губы скользили по её губам, по щекам, по краю подбородка — туда, где кожа была самой чувствительной. Ника вздрогнула, когда он коснулся уголка её губ — нецелованного места, о существовании которого она не знала. Он почувствовал её дрожь, остановился, поднял голову.

— Хватит? — спросил он.

— Нет, — выдохнула она.

Она сама потянулась к нему. Пальцы запустила в его волосы, притянула к себе, поцеловала сама — смелее, увереннее, глубже. Он замер на секунду, потом ответил — нежно, осторожно, боясь сделать больно, но с таким желанием, что у неё закружилась голова.
Они целовались долго — минуту, две, пять. Губы слипались, дыхание смешивалось, сердце билось так громко, что, наверное, соседи слышали. В комнате было холодно, но внутри горел огонь — не страсти, не желания. Доверия. Она чувствовала, как его пальцы гладят её спину, как он прижимает её к себе, как его сердце бьётся в унисон с её.
Когда он снова отстранился, она открыла глаза. В них стояли слёзы.

— Почему ты плачешь? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Никогда так не целовалась.

— Я тоже, — сказал он. — Никогда так не целовался.

Он обнял её, прижал к себе. Она уткнулась носом в его грудную клетку, слушала, как бьётся сердце — часто, громко, живое. Гладила его по спине — широкой, сильной, под тонкой тканью футболки. Чувствовала, как он дышит — глубоко, ровно, успокаиваясь.

— Илья, — позвала она.

— Да.

— Ты можешь остаться сегодня?

Он замер. Не дышал. Потом медленно отстранился, посмотрел на неё.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет, — ответила Ника. — Но я хочу, чтобы ты остался.

Он кивнул.

— Я останусь.

Она встала, достала из шкафа чистое полотенце — единственное, которое было, махровое, выстиранное до дыр, но мягкое. Постелила на диван. Подушку — ту, на которой спала сама, с запахом её волос.

— Ложись, — сказала она.

— А ты?

— Ложись, — повторила она. — Я рядом.

Он лёг на спину, вытянувшись. Руки вдоль тела. Он был таким большим на её маленьком диване, таким чужим и таким родным одновременно.
Ника села рядом, смотрела на него. Гладила по голове, перебирала светлые пряди, сухие уже, пушистые.

— Расскажи ещё что-нибудь, — попросил он, закрывая глаза.

— О чём? — спросила она.

— О себе. Что ты любишь, кроме гречки и вязания?

— Тишину, — ответила она. — Я люблю тишину. Когда никто не говорит, не требует, не ждёт. Когда можно просто сидеть и смотреть в окно.

— Теперь у тебя будет не только тишина, — сказал он.

— Это плохо? — спросила она.

— Не знаю, — он почти улыбнулся. — Но я постараюсь, чтобы это было хорошо.

Ника наклонилась, поцеловала его в лоб. Долго, нежно.

— Спи, — сказала она.

— А ты?

— Я посижу рядом.

Она сидела, пока он не заснул. Дыхание стало ровным, плечи расслабились, пальцы разжались. Во сне он был другим — не защищённым, не сильным. Просто — мальчиком со светлыми волосами и разбитым лицом, который никогда не знал такого холода и такой бедности, но готов был стоять под её окнами вечность. Ника гладила его по голове, перебирала пряди. В голове крутились обрывки: его голос «я люблю тебя», её «я не простила», поцелуй, кровь, слёзы. Внутри было пусто и полно одновременно.

— Илья, — прошептала она.

Он не ответил — спал. Дышал глубоко, размеренно.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Кажется. В первый раз в жизни. И, наверное, в последний.

Легла рядом, прижалась к его плечу. Не обнимала — просто рядом. Чувствовала его тепло, его дыхание, его спокойствие. Ника закрыла глаза.

«Он здесь, — думала она. — Он не ушёл. Он рядом. Я не простила. Но я люблю».

Она уснула с этой мыслью.

Очень жду ваши комментарии. Порекомендуйте реально хорошие работы для прочтения, я никак не могу найти что-то достойное. 🙁