Нулевой процент

Ника больше не считала дни. Они слились в один — серый, мокрый, безликий. Снег растаял почти полностью, двор превратился в грязное месиво, фонари горели тускло, отражаясь в лужах. Она вставала, заваривала чай, смотрела в окно. Потом шла на смену, работала, возвращалась, ложилась. И всё. Без мыслей. Без чувств. Без него. Одна бутылка стояла на столе — пустая, с мятой этикеткой, та самая, которую он держал в руках в последний вечер. Ника смотрела на неё каждый день по нескольку раз. Подходила, трогала, крутила в руках. Не выкидывала. Не могла. Как будто если бутылка останется, то и он останется. Хотя его не было. Уже восемь дней.
Она довязала шарф в тот вечер, когда перестала считать дни. Сидела на диване, сжавшись в комок, спицы ходили почти машинально. Серая нить ложилась петля за петлей, кривой узор сворачивал в сторону, но Ника не распускала. Уже не имело значения. Последний ряд, последняя петля. Она закрыла вязание, отрезала нить, посмотрела на свою работу. Шарф был уродливым — слишком широкий с одного конца, узкий с другого, с дырами там, где она сбивалась и не заметила. Но тёплый. Мама говорила: главное, чтобы грел. Мама умерла. Илья уехал. А шарф остался. Кривой, но тёплый. Ника намотала его на шею, обхватила колени и просидела так до утра. Не спала. Смотрела в стену. Слушала, как гудит холодильник. Как где-то за стеной капает вода у соседей. Как тишина давит на уши.
Маша заходила почти каждый день. Смотрела на Нику, вздыхала, иногда приносила еду. Ника не ела. Маша не уговаривала — просто оставляла на столе и уходила. Пироги черствели, гречка засыхала. Ника выбрасывала их в мусорное ведро, даже не пробуя. Не потому, что не хотела есть — потому что не чувствовала вкуса. Всё было серым. Всё было пустым.

— Ты похудела, — сказала Маша в один из дней. Стояла на пороге, не заходя, смотрела на Нику долгим, изучающим взглядом. — Сильно. Щёки ввалились. И глаза красные.

— Не спала, — ответила Ника, не глядя на неё.

— Это я вижу. Ты вообще спишь?

— Иногда.

Маша помолчала, потом спросила:

— Он писал?

Ника покачала головой.

— Звонил?

Ника снова покачала.

— Он вернётся, — сказала Маша. Ника подняла голову. — Через неделю. Обещал. Я верю.

— С чего ты взяла?

— Он на тебя смотрел.

— Ты его видела?

— Нет. Но я видела тебя, когда он на тебя смотрел. Такие взгляды просто так не дают. И не забирают.

Маша ушла. Ника осталась одна. Слова застряли в голове, как заноза. «Такие взгляды не забирают». Она взяла бутылку, прижала к груди. Закрыла глаза. Вспомнила, как он смотрел на неё в тот вечер, когда коснулся щеки. Нежно-голубые глаза, испуганные, но такие живые. «Врёт, — подумала она. — Всё врал. Даже взглядом, наверное, врал». Но внутри что-то сопротивлялось. Тёплое. Живое. Не хотело умирать.

Она перестала смотреть новости. Не хотела видеть его лицо. Не хотела знать, проигрывает он или выигрывает. Всё равно больно. Всё равно пусто. Но на восьмой день, когда она не спала уже третью ночь подряд, руки сами потянулись к телефону. Пальцы набрали в поиске «Илья Осипов». Новости выскочили сразу. Заголовки кричали: « Falcons вылетели с турнира после поражения в четвертьфинале», «Илья Осипов в худшей форме за карьеру». Команду сняли с соревнований. Не из-за него одного — но он стал главной причиной.  Ника читала и не верила. Смотрела на его фотографии — бледный, осунувшийся, под глазами синяки, глубже, чем когда-либо. Без улыбки. Без огня.

«Я сделал это — подумала она. — Из-за меня. Я его сломала».

И тут же одёрнула себя: «Нет. Он сам. Он врал. Он сам выбрал врать. Я ни при чём».

Но внутри всё ныло. Жалость. Понимание. Боль. Ника закрыла браузер, выключила телефон, положила на тумбочку экраном вниз. Не будет больше смотреть. Не будет жалеть. Не будет. Она легла, натянула одеяло до подбородка. В голове стучало: «Он пролетел. Из-за меня. Из-за меня». Заснула под утро. И снился ей Илья — не на сцене, не в магазине. На пустыре у гаражей, один, без куртки, без шапки. Стоял и смотрел на неё. Она подошла, хотела спросить, почему он врёт, но не спросила. Просто стояла рядом. Он взял её за руку. Пальцы холодные. Она не отняла. Проснулась в слезах.

Она не знала, что он уже здесь. Илья прилетел на следующий день после того, как команду сняли с турнира. Не выдержал. Не мог больше сидеть в отеле, смотреть в потолок и думать о ней. Собрал вещи, взял билет и улетел. Не сказал никому — ни тренеру, ни агенту, ни команде. Просто исчез. Он приземлился в сером, мокром городе, взял машину напрокат — чёрную, дорогую, слишком хорошую для Заречья — и поехал к ней. Снял ту же квартиру, что и раньше, в той же пятиэтажке, на той же улице. Въехал вечером, бросил вещи, сел в машину и поехал к её дому. Остановился у гаражей, выключил двигатель, смотрел на её окна. Свет горел. Она была дома. Илья сидел в машине, сжимал руль, смотрел на свет в окне. Хотел выйти, подняться, постучать. Не мог. Боялся. Боялся, что она откроет и захлопнет дверь. Боялся, что не откроет вообще. Боялся её глаз — зелёных, красивых, которые смотрели на него с доверием, а теперь, наверное, смотрят с болью.

«Я виноват, — думал он. — Я врал. Я смотрел в её глаза и врал. Она поверила. А я... Я не заслуживаю прощения».

Свет в окне погас. Она легла. Илья остался сидеть в машине. Смотрел на тёмное окно и слушал, как стучит дождь по крыше. Он приезжал каждый день. Не к ней — к окну. Сидел в машине, смотрел на подъезд, ждал. Иногда она выходила — в магазин, в аптеку. Илья провожал её взглядом, смотрел, как она идёт — медленно, ссутулившись, смотря под ноги. Заметил, как она похудела. Щёки ввалились, плечи острее, шарф на шее — тот самый, кривой — висел мешком. Внутри у него всё оборвалось. Он хотел выбежать из машины, догнать, обнять, сказать, что он здесь, что он не уйдёт. Но не выбежал. Не мог. Боялся.

«Я сделал это, — думал он. — Я. Она тает на глазах, а я сижу в машине и смотрю. Трус. Ничтожество».

Он сжал руль так, что побелели костяшки. В груди болело — не в сердце, глубже. Там, где она жила.

На третий день он увидел, как она плачет. Это было днём. Она вышла из подъезда, пошла в «Пятёрочку». Он медленно поехал следом, припарковался у гаражей, откуда просматривался вход в магазин. Заглушил двигатель, смотрел на окна. Видел её силуэт за кассой. Она сидела прямо, не шевелилась. Покупателей не было. Она сидела так долго. Минут двадцать, наверное. Потом опустила голову на руки. Плечи вздрогнули. Илья замер. Она плакала. Не рыдала — плечи вздрагивали, голова опущена. Она плакала тихо, почти беззвучно. Как плачут те, кто привык плакать в подушку, чтобы никто не услышал. Илья смотрел на неё и не мог дышать. Внутри всё разрывалось на части. Он хотел выйти, подойти, обнять, сказать, что он здесь, что он дурак, что он просит прощения. Но не мог. Потому что она не звала. Потому что она не знала, что он здесь. Потому что боялся, что если подойдёт — она прогонит. Или хуже — посмотрит на него пустыми глазами и скажет: «Мне всё равно».
Он сидел в машине, смотрел, как она плачет, и чувствовал, как в нём умирает что-то важное. Надежда. Или вера в себя. Или что-то ещё, чему он не знал названия. Ника убрала руки от лица. Вытерла щёки. Поправила волосы. Снова села прямо. Но плечи всё ещё дрожали. Она сидела так ещё несколько минут, потом встала, отошла от кассы, скрылась в подсобке. Илья не видел её несколько минут — они тянулись как вечность. Потом она вернулась. Села. Начала перебирать товар на полке. Работала, как автомат. Не плакала больше. Но внутри у неё, наверное, всё ещё плакало. Илья уехал через час. Не мог больше смотреть. Всю дорогу до квартиры сжимал руль, смотрел на мокрую дорогу, не видел ничего. Перед глазами стояла она — её лицо, её плечи, её слёзы.

Ника заметила чёрную машину в тот же вечер, когда шла домой со смены. Ночь, фонари горят тускло, двор пуст. Лужи блестят, отражая свет. И вдруг — чёрная машина у гаражей. Дорогая, блестящая, чужая. В Заречье таких не бывает. Ника остановилась, пригляделась. Сердце замерло. За тонированными стёклами — силуэт. Светлые волосы. Его. Ника стояла, смотрела на машину, не могла пошевелиться. Внутри всё дрожало — от страха, от надежды, от того, что он здесь. Рядом. Смотрит на неё. Он не выходил. Она не подходила. Мгновение — и она развернулась, быстро пошла к подъезду. Не оглядывалась. Слышала, как за спиной завёлся двигатель. Как машина тронулась с места. Как уехала. Ника зашла в подъезд, поднялась на свой этаж, закрыла дверь. Прислонилась к косяку, сползла на пол. Сердце колотилось где-то в горле.

«Он здесь, — стучало в голове. — Он вернулся. Он сидел в машине, смотрел на меня. Почему не вышел? Почему не подошёл?»

Она не знала ответа. Боялась знать. Хотела, чтобы он вышел. И боялась, что выйдет. Ника встала, подошла к столу, взяла бутылку — пустую, с мятой этикеткой. Прижала к груди.

«Он здесь. Рядом. Смотрит на меня. Ждёт».

Она достала телефон, открыла переписку с «Фантой». Написала: «Я знаю, что ты здесь. Я видела твою машину». Смотрела на экран, стёрла.
Написала: «Почему ты не вышел?» Стерла.
Замерла. Смотрела на эти слова. Палец завис над кнопкой «отправить». Не нажала. Стерла.
Ничего не отправила. Положила телефон.
Ночью она не спала. Лежала на диване, смотрела в потолок, слушала тишину. Бутылка стояла на столе, пустая. Ника смотрела на неё и думала о нём.

«Он прилетел, — думала она. — Ради меня? Или так, по делам? Может, ему просто нужно было в Заречье. Может, он и не думал обо мне. Сидел в машине, смотрел в телефон, а я подумала...»

Она не договорила. Не знала, что думать.

«Зачем ты приехал? — спросила она мысленно. — Зачем мучаешь меня? Себя?»

Ника села, обхватила колени. Глаза привыкли к темноте. Бутылка блестела в свете уличных фонарей. Он тоже похудел. Она заметила силуэт в машине — плечи острее, лицо бледное даже сквозь тонировку. Ему плохо. Так же плохо, как ей. Или хуже. Она не знала. Не хотела знать. Но знала. Ника взяла телефон, открыла переписку. Смотрела на его имя — «Фанта». Нажала на клавиатуру. Написала: «Ты здесь». Стерла. Написала: «Я тебя видела». Стерла. Написала: «Мне больно». Стерла.
Ничего не отправила. Положила телефон, закрыла глаза. Спать не хотелось. Хотелось, чтобы он постучал в дверь. Или не постучал. Она не знала.

«Осталось шесть дней, — подумала она. — Он обещал вернуться через две недели. Неделя прошла. Сегодня восьмой день. Или девятый. Я сбилась».

Она легла, натянула одеяло. Закрыла глаза.

Илья не спал в ту ночь. Сидел в своей съёмной квартире, смотрел в потолок — такой же белый, как у неё. Думал о ней. О том, как она плакала. О том, как вытирала щёки. О том, как дрожали её плечи.

«Я не могу так больше, — думал он. — Я должен подойти. Должен сказать. Всё. Даже если прогонит. Даже если не захочет слушать».

Он встал, подошёл к окну. На улице было темно, фонари горели тускло. Её окна — тёмные. Спит. Или не спит. Он хотел пойти сейчас, подняться, постучать. Не пошёл. Боялся.

«Завтра, — подумал он. — Завтра я пойду. Обязательно».

Но сам не верил. Он лёг, закрыл глаза. Сон не шёл. Перед глазами — её лицо. Зелёные глаза, заплаканные, испуганные. Он вспомнил, как коснулся её щеки в тот вечер — в последний перед отъездом. Она не отодвинулась. Не убрала руку. Смотрела на него. Доверяла.

«Идиот, — думал он. — Идиот. Надо было сказать тогда. Всё. Рискнуть. А теперь... теперь поздно».

Илья не знал, поздно или нет. Но знал, что должен попробовать. Ради неё. Ради себя.

Ника проснулась от того, что кто-то стучал в дверь. Не громко — три коротких удара. Она села, спустила ноги на пол. Сердце колотилось.

«Он, — подумала она. — Он пришёл».

Ника встала, подошла к двери. Посмотрела в глазок. Пусто. Никого. Стук повторился — с улицы. Она подошла к окну, выглянула. Чёрная машина стояла у гаражей. Илья сидел за рулём, смотрел на её окна. Светлые волосы, бледное лицо. Он не стучал в дверь — он стучал по рулю. От нетерпения. От боли. Ника стояла у окна, смотрела на него. Он смотрел на неё — через стекло, через расстояние. Не улыбался. Не махал. Просто смотрел. Как будто ждал, что она выйдет. Или подойдёт к окну и помашет. Или сделает хоть что-то. Ника не вышла. Не подошла. Стояла, смотрела на него, и слёзы текли по щекам. Она не вытирала их. Пусть видит. Пусть знает, как ей больно. Илья опустил голову, положил лоб на руль. Просидел так минуту. Потом поднял голову, завёл машину и уехал. Ника осталась стоять у окна. Смотрела на пустое место, где только что была машина. Слёзы текли, она не вытирала.

«Почему ты не вышел? — спросила она мысленно. — Почему я не вышла?»

Ответа не было. Ника отошла от окна, легла на диван. Бутылка на столе — пустая. Она взяла её, прижала к груди, закрыла глаза.

«Он здесь. Он вернулся. Он смотрит на меня. Ждёт».

Ника не знала, что делать. Знала только, что больше не может так. Что-то должно измениться. Или она сломается.

Жду ваших комментариев. 💖