Нулевой процент

Ника не спала всю ночь. Лежала на диване, смотрела в потолок, слушала, как за окном шуршит ветер. Снег почти растаял, двор был чёрным, мокрым, безжизненным. Бутылка на столе — одна, пустая — стояла как часовой, как напоминание о том, что было. Ника взяла её, прижала к груди. Стекло было холодным. Поставила обратно. Внутри было пусто и тесно одновременно. Хотелось, чтобы он пришёл. Боялась, что придёт. Злилась на него. Скучала по нему. Всё сразу. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, а сон не шёл даже под утро. Под утро она забылась тяжёлым, без сновидений сном. Проснулась от того, что за окном серело. Села, спустила ноги на пол. В комнате было холодно. Ника оделась — джинсы, тёплый свитер, который когда-то купила на распродаже, куртку. Намотала на шею кривой шарф. Волосы оставила распущенными — она уже не собирала их в пучок. Не посмотрела в зеркало. Боялась увидеть там чужое лицо. Выходя из подъезда, она его не ждала. Думала, что он, как всегда, сидит в машине у гаражей, прячется за тонированными стёклами, смотрит на её окна. Но он сидел на скамейке. На той самой, где они говорили в первый раз. Один. В светлой куртке, без капюшона. Светлые волосы растрёпаны, под глазами синяки — глубже, чем раньше. Руки в карманах. Он смотрел на её подъезд — и увидел её.

— Ника, — позвал он. Голос дрогнул.

Она замерла. Стояла на крыльце, смотрела на него. Внутри всё оборвалось. Хотелось убежать, закрыться в квартире, залезть под одеяло и не выходить. И хотелось подойти, сесть рядом, спросить «зачем?» и «почему?». Она подошла. Села на другой конец скамейки — далеко, не рядом. Обхватила колени руками, спрятала лицо в шарф.

— Зачем ты здесь? — спросила она. Голос глухой, безжизненный.

— Поговорить, — ответил он. — Не врать. Не оправдываться. Рассказать. Всё, с самого начала. Если ты захочешь слушать.

— Рассказывай, — сказала Ника и отвернулась к гаражам.

Она не смотрела на него. Не могла. Боялась, что если увидит его глаза — нежно-голубые, усталые, — то сломается. Или начнёт кричать. Или заплачет. Или обнимет. Она не знала, чего боялась больше. Илья молчал долго. Смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Пальцы дрожали — он не пытался скрыть. Потом заговорил. Голос был тихим, почти беззвучным, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду.

— Я не из Заречья. Ты уже знаешь. Я киберспортсмен. Илья Осипов. Контракты, спонсоры, турниры. Деньги. Слава. Всё это есть. Я живу в Москве, в элитном доме, с видом на город, в квартире, где три спальни и кухня размером с твою комнату. У меня машина, которую я не вожу. Не потому что боюсь. Неправда. Я вожу отлично, просто не люблю. Я мог бы купить всё, что захочу. И я покупал. Думал, что это сделает меня счастливым. Не сделало.

Ника молчала. Смотрела на гаражи. Внутри всё кипело, но она не перебивала.

— В Заречье я снимал квартиру для... для побега, — продолжал он. — Район, где меня никто не знает. Где нет фанатов, нет журналистов, нет соцсетей. Где я могу быть просто Ильёй. Не звездой, не брендом, не лицом с обложки. Просто человеком, который ходит в магазин за водой и сидит на лавочке. Я приезжал сюда, когда уставал от всего. Сидел один, смотрел на гаражи, ни с кем не говорил. Только с котом иногда. А потом пришла ты. Он замолчал. Ника слышала его дыхание — прерывистое, частое. Он волновался. Или боялся. Или плакал. Она не поднимала головы.

— Ты не знала, кто я. Ты смотрела на меня как на человека. Не как на знаменитость. Не как на кошелёк. Не как на проект, который можно улучшить. Ты просто смотрела. Своими зелёными глазами. Недоверчиво, колюче, но... по-настоящему. Я такого никогда не видел. Никто на меня так не смотрел. Никогда. Ты смотрела на меня, а я... я провалился. С первого вечера, когда ты сказала: «Магазин не клуб, иди домой». Ты была злая, уставшая, красивая. И я понял, что хочу, чтобы ты смотрела на меня ещё. И ещё. И всегда.

— Зачем ты врал? — спросила Ника. Голос дрожал.

— Потому что боялся, — он выдохнул. — Боялся, что если ты узнаешь правду — кто я, сколько у меня денег, какая у меня жизнь — ты перестанешь на меня так смотреть. Что ты подумаешь: «А, ещё один богатый придурок, решил поиграть в бедность». Или: «Ему ничего не стоит купить меня, как вещь». Или: «Я ему не нужна, я для него — забава, развлечение на две недели». Я боялся, что ты оттолкнёшь меня. И я врал. Про колл-центр, про теннис. С каждым разом всё больше, всё глубже. И не мог остановиться.

Ника повернулась к нему. Посмотрела в лицо — бледное, осунувшееся, с синяками под глазами. Он выглядел старше своих лет. Уставшим. Сломанным.

— Врёшь. Опять врёшь, — сказала она. — Ты мог сказать правду в любой момент. Но не сказал. Почему?

— Потому что ты спросила бы: «Зачем ты в Заречье? Зачем тебе я, продавец из «Пятёрочки»?» И я не знал, что ответить. Я сам не понимал. Я просто... я не мог без тебя. Не мог не приходить. Не мог не смотреть. Не мог не думать.

— Поэтому ты смотрел на меня из машины? Следил? Прятался?

— Поэтому, — он опустил голову. — Это низко, я знаю. Но я не мог иначе. Я боялся подойти.

— А сейчас не боишься?

Илья поднял голову. Посмотрел на неё — прямо, в глаза, не отводя взгляда.

— Сейчас боюсь больше, — сказал он. — Но мне больше нечего терять. Я всё уже потерял. Репутацию. Сон. Покой. Тебя. Поэтому я здесь. Чтобы сказать правду. Всю. Даже если ты прогонишь.

Ника сжала пальцы. Ногти впились в ладони. Внутри всё кричало — от боли, от злости, от того, что он сидит рядом, такой уставший, такой настоящий, и говорит то, что она хотела услышать. Но слишком поздно. Или не слишком? Она не знала. Ника отвернулась. Слёзы подступили к горлу. Она сжала зубы, не давая им прорваться.

— Зачем ты приехал? — спросила она. — После того как я захлопнула дверь. После того как ты улетел. Зачем вернулся?

— Потому что я не мог без тебя, — ответил он. — Ни дня. Ни часа. Я сидел в номере отеля, смотрел в потолок, думал о тебе. Твоё лицо, твои глаза, твой голос: «Ты сделал мне больно». Я не мог есть, не мог спать, не мог играть. Команда ждала от меня побед, а я проигрывал. Проигрывал всё. Потому что думал о тебе. Потому что понимал, что без тебя мне не нужна ни победа, ни слава, ни деньги. Ничего не нужно.

— Это глупо, — сказала Ника.

— Глупо, — согласился он. — Но это правда.

Тишина. Ветер стих. Где-то за гаражами лаяла собака.

— Что ты чувствовал, когда врал мне в глаза? — спросила Ника. Голос дрожал, но она держалась.

— Стыд, — ответил он. — Каждый раз. Каждый раз, когда ты смотрела на меня своими зелёными глазами, а я придумывал очередную историю про колл-центр, у меня внутри всё переворачивалось. Я хотел сказать правду. И не мог. Боялся.

— А сейчас? Что ты чувствуешь сейчас?

— Сейчас? — он сжал пальцы. — Сейчас я чувствую, что разбил единственное, что было у меня настоящего. И не знаю, смогу ли собрать.

Ника смотрела на него. Слёзы текли по щекам — она не вытирала их. Он не вытирал свои.

— Ты знаешь, что я чувствовала, когда мне сказали, кто ты? — спросила она. — Когда я увидела твои фотографии на сцене, с кубками, с этими... с этими девушками, которые на тебя вешаются? Я чувствовала себя дурой. Дурой, которая поверила сказке. Которая решила, что её кто-то полюбил.

— Я полюбил, — сказал он. — Не решил. Полюбил. В первый раз в жизни. Я не знал, что это такое — любить. Думал, что знаю. Оказалось — нет. Оказалось — это когда не можешь дышать без человека. Когда смотришь на его окна и не можешь уйти. Когда готов бросить всё, лишь бы он посмотрел на тебя своими зелёными глазами. Даже если с ненавистью. Даже если с болью. Лишь бы смотрел.

Ника закрыла глаза. Слёзы текли, она не останавливала их.

— Я не могу тебя простить, — сказала она. — Сейчас. Может быть, потом. Может быть, никогда. Я не знаю. Ты разбил меня. Вдребезги. Я не знаю, как собирать себя. И не знаю, хочу ли, чтобы ты помогал.

— Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно. Год. Два. Десять лет. Я не уйду.

— Ты уйдёшь. Ты всегда уходишь.

— Не уйду, — он покачал головой. — Клянусь. Чем хочешь. Я буду приходить каждый день. Садиться на эту скамейку. Смотреть на твои окна. Ждать. И не прятаться больше. Не в машине. Не в темноте. Здесь. На виду.

— Зачем ты мне это говоришь? — Ника открыла глаза, посмотрела на него. — Зачем мучаешь? Себя? Меня?

— Потому что я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Даже если не простишь. Даже если прогонишь. Я здесь. Я никуда не уйду. Ты для меня — не забава. Не развлечение на две недели. Не «девушка из «Пятёрочки» для галочки». Ты — человек, которого я полюбил. В первый раз. И в последний.

Ника смотрела на него долго. Внутри всё кипело — боль, злость, обида, и ещё что-то, чему она не давала названия. Надежда.

— Ты боишься за меня? — спросила она.

— Больше всего на свете, — ответил он. — Я боюсь, что без меня ты пропадёшь. Что с тобой что-то случится. Что этот... Алексей... он же не отстанет. Я буду следить. Не как сталкер. Как... как человек, который не может иначе.

— Ты не мой телохранитель.

— Я знаю. Но я не могу иначе.

Ника встала. Илья поднялся следом.

— Я пойду, — сказала она.

— Я провожу.

— Не надо. Я сама.

Она пошла к подъезду. На полпути остановилась, обернулась.

— Илья.

— Да?

— Ты сегодня на смену придёшь?

— Если ты позовёшь.

— Я не зову. Но ты всё равно придёшь.

— Приду, — сказал он. — Я всегда прихожу.

Ника зашла в подъезд, поднялась на свой этаж. Открыла дверь, зашла в квартиру. Прислонилась к косяку, сползла на пол. Слёзы текли — она не вытирала. Бутылка на столе — одна, пустая.

«Он не уйдёт, — думала она. — Он будет сидеть на скамейке, смотреть на мои окна, ждать. Но я не простила. Пока не простила. Может, не прощу никогда».

Она встала, подошла к окну. Илья стоял внизу, смотрел вверх. Не прятался. Не уходил. Стоял и смотрел. Ника отодвинула штору, чтобы он видел её. Не помахала. Не улыбнулась. Просто стояла и смотрела. Он поднял руку — медленно, неуверенно. Помахал. Она не ответила. Он опустил руку, но не ушёл. Стоял, смотрел, ждал.
Ника отошла от окна. Легла на диван, натянула одеяло. Закрыла глаза. Внутри было пусто и полно одновременно. Она не простила. Но он не ушёл.