Глава 17
Ника не выходила на связь три дня. Не значит, что она не выходила из дома — выходила. В аптеку за бинтами. В магазин за хлебом и гречкой. Даже в «Пятёрочку» — на смену, потому что тётя Зина окончательно слегла с давлением, и некому было подменить кроме неё. Но она молчала. Не отвечала на сообщения — их не было. Сама не писала — хотя внутри всё кричало. Она просто делала то, что нужно: спала, ела, работала, смотрела в окно. А внутри — пустота, затянутая тонкой коркой льда. Наступишь — провалишься.
В первый день после того, как она захлопнула дверь перед Ильёй, Ника проснулась и три минуты просто лежала, глядя в потолок. Она помнила, что случилось. Помнила каждое слово, каждый крик, каждую слезу. И помнила, как он стоял за дверью. Как молчал. Как потом ушёл.
Ника села на диване, спустила ноги на холодный пол. В комнате было серо — рассвет пробивался сквозь грязное стекло, но не грел. Она посмотрела на стол. Одна бутылка. Одна. Из десяти. Осколки она не убрала — они так и лежали на полу, блестели в утреннем свете, напоминали о том, как она швыряла их в стену, как стекло разлеталось, как вода заливала линолеум. Ника смотрела на осколки и чувствовала пустоту. Не злость. Не боль. Пустоту.
«Его нет, — подумала она. — И не будет».
Мысль не вызвала боли — только глухую, тупую тяжесть в груди. Как будто кто-то положил туда камень и забыл вынуть. Она встала, прошла на кухню, поставила чайник. Пока вода грелась, открыла холодильник. Гречка, яйца, полбанки томатной пасты. Ничего нового. Чайник закипел. Ника заварила чай — чёрный, без сахара. Села у окна. За стеклом — двор, гаражи, скамейка. Скамейка пуста. Кузя не сидел на перилах — прятался в подвале, наверное. Снег таял, двор был серым, грязным, мокрым. Она пила чай и смотрела в пустоту.
«Он уехал, — думала она. — На две недели. Сказал — если захочу, он вернётся. А я не знаю, хочу ли. Я не знаю вообще ничего».
Чай остыл. Ника не допила. Она встала, подошла к столу. Бутылка — последняя — стояла, как памятник. Ника взяла её, покрутила в руках. Вода внутри была мутной — плавали крупинки пыли. Она не вылила. Поставила обратно.
«Зачем он врёт? — спросила она себя в тысячный раз. — Зачем?»
Ответа не было.
Она не ела в тот день. Сварила гречку, съела две ложки и выбросила. Кофе не пила — не хотелось. Вместо этого села на диван, обхватила колени и смотрела на стену. На обоях было пятно — от воды, когда она била бутылки. Оно темнело, расползалось, как боль внутри. Ника смотрела на пятно и думала о нём. О том, как он сидел на стуле рядом с кассой. Как смотрел — глазами, в которых не было холодной пустоты, которую она привыкла видеть у людей. Как говорил: «Я хочу быть рядом с тобой». Как боялся коснуться её щеки.
«Врёт, — говорила себе Ника. — Всё врал. С первой минуты. Колл-центр. Теннис.
Слова. Всё врал».
Но внутри что-то сопротивлялось. Маленький голос, тихий, почти неразличимый: «А глаза? Глаза тоже врали?» Ника зажмурилась, замотала головой, как будто могла вытряхнуть из себя этот голос.
— Не думай, — сказала она вслух. — Не надо.
Но думала.
Маша пришла на второй день. Без стука, с пирогом — на этот раз с капустой. Горьковатой, пересоленной. Маша вообще готовила не очень, но Ника не жаловалась. Не до того было.
— Ты чего не отвечаешь? — спросила Маша с порога. Оглядела комнату. Увидела осколки на полу. Увидела одно-единственную бутылку на столе. Увидела пятно на обоях. И всё поняла. — Что случилось?
— Ничего, — ответила Ника.
Маша сняла куртку, прошла на кухню, поставила пирог на стол. Села напротив, посмотрела в глаза.
— У тебя лицо как у покойника, — сказала она. — Говори.
Ника молчала. Сжала пальцы, вцепилась в колени. Внутри всё кипело, но слова не шли.
— Ника, — Маша накрыла её руку своей. — Я не уйду, пока не скажешь.
— Он... — начала Ника и замолчала. В горле встал ком.
— Кто? Светленький?
— Он не светленький. Он... — Ника выдохнула, собираясь с силами. — Он Илья Осипов. Лучший киберспортсмен мира. Миллион долларов в год. Квартира в центре. Понимаешь? Он — звезда. Его лицо узнают в тридцати странах. А я — продавец из «Пятёрочки». Он врал мне всё. С первой минуты.
Маша не удивилась. Вообще не изменилась в лице. Только брови чуть приподняла.
— А я тебе говорила, — сказала она. — Куртка дорогая, печенье не наше. И глаза у него не колл-центровские.
— Спасибо, — горько усмехнулась Ника. — Утешила.
— Я не утешаю. Я констатирую.
Они помолчали. Маша отломила кусок пирога, прожевала, поморщилась — пересолила.
— А ты его любишь? — спросила она.
Ника подняла голову.
— Какая разница?
— Такая, — Маша положила локти на стол, подалась вперёд. — Если любишь — не всё равно, кто он. Если нет — то и говорить не о чем.
— Я не знаю, — выдохнула Ника. — Я думала, что знаю. А теперь — не знаю.
Она замолчала, сжала пальцы.
— Я поверила ему, Маша, — сказала она тихо. — Я, которая всю жизнь твердит «мне никто не нужен». Я поверила. А он врал. Каждый день. Каждую ночь. Смотрел в мои глаза и врал.
Маша молчала. Ника говорила, и с каждым словом ком в горле становился больше.
— Может, он просто развлекается.
— А ты веришь, что развлекается? — спросила Маша.
Ника задумалась. Вспомнила его лицо, когда он смотрел на неё. Вспомнила, как он боялся коснуться. Как сказал: «Я не хочу сделать тебе больно».
— Не знаю, — ответила она.
Маша вздохнула, встала, нашла веник и совок, начала собирать осколки. Ника смотрела, как она двигается — спокойно, без суеты, как будто всю жизнь убирала чужие бутылки.
— Ты главное не замыкайся, — сказала Маша, высыпая осколки в мусорное ведро. — Будешь одна — сойдёшь с ума. Приходи. Звони. Я дурацкие пироги печь умею и чай заваривать тоже.
— Спасибо, — Ника почти улыбнулась.
— Не за что.
Маша ушла, оставив пирог. Ника не притронулась к нему.
Третью ночь подряд Ника не спала. Лежала на диване, смотрела в потолок, считала трещины. Семнадцать. Она знала каждую. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Она не включала его — боялась увидеть пустоту. Или сообщение.
«Что он пишет? — думала она. — Извиняется? Объясняет? Или молчит, как я?»
Она не знала. Не хотела знать. Потом встала, подошла к окну. Снег таял — в Заречье пришла оттепель. Двор был серым, грязным, мокрым. Кузя не сидел на скамейке — прятался в подвале. Фонари горели тускло, свет падал на лужи, отражался в них мутными пятнами.Ника взяла телефон. Включила. Сообщений не было. Ни от «Фанты», ни от кого. Она зашла в поиск, набрала «Илья Осипов». Страница загрузилась. Новости. Заголовки: «Falcons проигрывает второй матч подряд», «m0NESY в ужасной форме», «Фанаты обеспокоены состоянием Ильи Осипова». Фотография — он на сцене, бледный, уставший, под глазами синяки. Таким она его никогда не видела. Даже в Заречье, после бессонных ночей, он выглядел лучше. Ника смотрела на его лицо. На светлые волосы, на нежно-голубые глаза, которые сейчас казались потухшими.
«Он проигрывает, — подумала она. — Ему плохо. Может, он и правда...»
Она не договорила. Не знала, что сказать. Ника закрыла браузер, выключила телефон, положила на тумбочку.
«А мне что за дело? — спросила она себя. — Пусть проигрывает. Он врал мне. Пусть ему будет плохо. Так ему и надо».
Но внутри что-то ныло. Не жалость — другое. Понимание. Боль.
Она легла, попыталась уснуть. Не получалось. Каждые пять минут она хваталась за телефон, проверяла — нет ли сообщений. Не было. Она злилась на себя за то, что ждала. Злилась на него за то, что не писал. Злилась на Алексея за то, что он рассказал правду. Злилась на себя за то, что поверила.
«Ты дура, — говорила она себе. — Ты всегда была дурой. Думала, что никому не нужна, а на самом деле боялась, что кто-то окажется нужен. И вот — оказался. И что? Где он сейчас? На турнире, с кубками, в другом мире. А ты здесь, в своей «Пятёрочке», с гречкой и осколками на полу».
Слёзы подступили к горлу. Ника не плакала — закусила губу, сжала одеяло. Не будет плакать. Не заслужил он её слёз. Но слезы были не о нём. О себе. О том, как она глупо, по-детски поверила в сказку. Что её кто-то может полюбить. Такую — колючую, некрасивую, не умеющую улыбаться.
«Продавец из «Пятёрочки» и лучший игрок CS2 , — усмехнулась она. — Красивая история. Для дураков».
Илья сидел в номере отеля, смотрел в потолок. За окном шумел чужой город — ветер, редкие машины, чужие голоса. Не здесь его дом. Не здесь его место. Турнир шёл плохо. Он проиграл два матча подряд — такого не случалось никогда. Команда молчала, тренер орал, фанаты писали гневные посты. А он не мог сосредоточиться. Всё, что он видел — её лицо, залитое слезами. Её крик: «Ты сделал мне больно!» Он брал телефон, открывал переписку, смотрел на её имя — «V.N.». Последнее сообщение — от неё, давно. «Спасибо. За то, что не ушёл». И своё — «Я всегда приду».
Он написал: «Ника, прости».
Не отправил. Стер.
Написал: «Я люблю тебя».
Стер.
Написал: «Как ты?»
Не отправил.
Положил телефон.
Он знал: она не ответит. И имела право. Он врал. Каждый день. Каждую ночь. Смотрел в её зелёные глаза и врал. Она поверила. А он разбил эту веру. Илья встал, подошёл к окну. Город сверкал огнями — дорогой, чужой, не его. Он вспомнил Заречье. Грязный двор, ржавые гаражи, старую скамейку. И её — в кривом шарфе, с распущенными волосами, с зелёными глазами, которые смотрели на него как на человека.
«Я вернусь, — подумал он. — Не через две недели. Раньше. Если разрешат. Если отпустят».
И уснул — тяжело, без снов, как провалился в чёрную яму.
На четвёртый день Ника вышла на смену. Тётя Зина ещё болела, и Ника оставалась за старшую. Магазин был пустым, холодным, безжизненным. Ника пересчитала кассу, протёрла стойку, разложила товар. Села на стул, положила руки на колени. Вечером, когда стемнело, она сидела и смотрела на дверь. Он не пришёл. И не должен был. Ника работала молча, не поднимая головы. Дальнобойщик купил кофе, женщина с ребёнком — молоко, подросток — чипсы. Ника обслужила всех, не сказав лишнего слова. В начале второго дверь пискнула. Сердце пропустило удар. Это был не он. Мужчина в кожаной куртке купил пиво и ушёл. Ника выдохнула и тут же разозлилась на себя за этот выдох.
«Ты ждёшь его? — спросила она себя. — Дура. Он уехал. И не вернётся. И правильно. Не нужен он тебе».
Но внутри всё ныло. Каждый скрип двери заставлял её вздрагивать. Каждый шаг заставлял её поднимать голову. В три часа ночи она включила телефон — проверить, нет ли сообщений. Не было. Она зашла в новости о турнире. Илья проиграл третий матч. Его команда вылетала из соревнований. Статьи были жёсткими: «Осипов в кризисе», «Falcons разваливается», «Нужен ли команде такой игрок?». Ника читала, и внутри что-то сжималось.
«Не читай, — говорила она себе. — Зачем тебе это? Он тебе никто. Враг. Обманщик».
Но читала. Потому что не могла не читать. Потому что он был там — в этом чужом мире, один, разбитый, проигрывающий. Ника закрыла браузер, выключила телефон, положила в карман.
«Пусть ему будет плохо, — подумала она. — Так ему и надо».
Но она не верила в то, что говорила.
Дома Ника сняла форму, повесила бейдж. Подошла к столу — бутылка стояла на месте. Последняя. Она взяла её, открыла, сделала глоток. Вода была тёплой и безвкусной, но она пила её, как лекарство. Потом села на диван, обхватила колени. Телефон лежал рядом. Она взяла его, открыла переписку с «Фантой». Прочитала его «Я всегда приду». Чужое «Всё время. Даже когда сплю». Своё «Я тоже. Правда».
«Правда, — усмехнулась Ника. — Какая правда? Я не знаю правды. Я знаю только ложь».
Она хотела стереть переписку. Сделать это раз и навсегда. Не стерла. Положила телефон, легла на диван, натянула одеяло.
«Не пиши, — говорила себе. — Не надо. Ты не должна. Он врал. Ты ничего ему не должна. Если ему нужно — пусть пишет сам. А не напишет — значит, не нужно».
Она закрыла глаза. Внутри было пусто и больно одновременно.
Ника уснула под утро. И снился ей Илья — не в худи, не на скамейке у гаражей. На сцене, залитый светом. С кубком в руках. Он улыбался — не ей, кому-то другому. Толпа кричала, вспышки фотокамер ослепляли. А Ника стояла в стороне, в темноте, и смотрела.
Она проснулась в слезах.
«Идиотка, — сказала она себе. — Плачешь из-за снов. Из-за мужика, который врал тебе».
Но слёзы не останавливались. Ника села, обхватила колени. За окном серело. Бутылка стояла на столе, блестела в утреннем свете.
«Две недели, — подумала она. — Он сказал — две недели. Прошло четыре дня. Осталось десять».
Она не знала, чего хочет. Чтобы он вернулся? Чтобы не возвращался? Чтобы объяснил? Чтобы исчез навсегда? Она не знала. Ника встала, подошла к окну. Двор был пустым, мокрым. Скамейка у гаражей утонула в грязи. Кузя сидел на перилах, смотрел на неё жёлтыми глазами.
— Иди сюда, — позвала Ника.
Кот не пошёл.
Ника отвернулась от окна. Пошла на кухню, заварила чай. Села, сжала кружку руками. Чай был горячим, почти обжигающим. Но она не чувствовала тепла.
«Десять дней», — думала она.