Нулевой процент

Ника проснулась с чувством, что случилось что-то хорошее. Не помнила что — просто внутри было светло и тепло. За окном блестел снег — тот самый, первый, не растаял, лежал ровным слоем, искрился на утреннем солнце. Двор был белым, тихим, свежим. Кузя сидел на подоконнике, жмурился. Ника встала, потянулась, подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу, выдохнула, нарисовала пальцем сердечко на запотевшем стекле. Сама удивилась — никогда не рисовала сердец. Даже в школе. Сегодня — нарисовала. Улыбнулась.

«Сегодня смена, — подумала она. — Он придёт. Сядет рядом. Коснётся моей руки. Или я сама коснусь его. Может, решусь».

Она отошла от окна, заварила чай. Бутылки на столе — десять штук. Его. Ника взяла одну, провела пальцем по горлышку. На дне оставалось немного воды — она допила. Вода была тёплой, безвкусной. Но она пила её, потому что это была его вода. Одна из тех, что он оставил на подоконнике. Она пила и улыбалась. Сегодня смена. Вечером она наденет форму, повесит бейдж, сядет за кассу и будет ждать. Он придёт в начале второго, как всегда. Принесёт печенье или кофе. Сядет на стул рядом. И они будут говорить. Или молчать. Или он снова коснётся её щеки. А она — не отодвинется. Она не отодвигается уже давно.
Ника надела свитер, джинсы, намотала на шею шарф — тот самый, кривой, уже почти готовый, тёплый. В зеркало посмотрела: зелёные глаза блестят, волосы распущены, лицо не бледное — розовое, живое.

«Красивая, — подумала она. — Вроде».

На улице было морозно, снег скрипел под кроссовками. Кузя сидел на скамейке, ждал её. Ника села рядом, кот придвинулся, замурлыкал.

— Знаешь, Кузя, — сказала она, глядя на белый пустырь, — я, кажется, счастлива. Впервые в жизни. Он приходит, мы сидим вместе, говорим. Он смотрит на меня так, будто я — что-то ценное. Не вещь. Не продавец из «Пятёрочки». А просто — я. И я верю ему. Хотя знаю, что врёт. Но верю. Потому что когда он рядом, ничего не болит. Даже прошлое.

Кот мурлыкал. Ника гладила его, смотрела на снег, на гаражи, на небо — чистое, голубое, высокое. Потом вспомнила, что нужно в аптеку: у Маши пальцы трескаются от мороза, просила бинты и крем. Ника встала, кот спрыгнул и потрусил к подъезду.

Она пошла к аптеке — на другой конец района, где дешевле. Шла медленно, не спеша, наслаждалась утром, солнцем, тишиной. Снег хрустел под ногами, воздух был колючим и сладким одновременно. Ника думала о нём. О том, как он улыбается — той своей редкой, испуганной улыбкой. О том, как его нежно-голубые глаза становятся тёмными, когда он смотрит на неё в упор. Она завернула за угол — аптека была уже видна, зелёный крест горел ярко. И тут из-за припаркованной машины вышел человек. Ника узнала его сразу. По очкам. По рубашке с закатанными рукавами. По короткой стрижке. Алексей. Сердце ёкнуло — от неожиданности. Думала, он исчез. Думала, после того вечера у гаражей он понял, что лучше держаться подальше. Но вот он стоял перед ней, улыбался — не насмешливо, а почти участливо, будто жалел.

— Здравствуй, Вероника, — сказал он.

Ника сжалась, сделала шаг назад.

— Не бойся, — он поднял руки. — Я не трону тебя. Просто хочу поговорить.

— Нам не о чем говорить, — Ника попятилась.

— О твоём друге есть, — сказал Алексей.

Она замерла.

— О каком друге?

— О светленьком. Который по ночам воду носит. Илье.

Внутри всё оборвалось.

— Что ты знаешь? — спросила Ника. Голос сел, стал чужим.

— Всё, — ответил Алексей. — И тебе стоит узнать.

Он достал телефон, нажал несколько раз, повернул экран к ней. На фотографии был Илья. Не в худи, не на скамейке у гаражей. Он стоял на сцене — огромной, залитой светом. В наушниках, перед мониторами. За его спиной светился огромный экран с логотипом команды и названием турнира. Рядом — кубок. Он улыбался — не той мягкой, испуганной улыбкой, как в магазине, а широко, открыто, счастливо. На нём была форма с логотипами спонсоров, волосы уложены, глаза горят.
Ника не поняла.

— Что это? — спросила она.

— Это твой Илья, — усмехнулся Алексей. — Илья Осипов. Лучший снайпер мира по CS2. Игрок команды «Falcons ». Его контракт — миллион долларов в год. У него квартира в центре, в элитном доме, и ещё одна в Москве. Он ездит на турниры по всему миру. Его лицо узнают в Сеуле и Лос-Анджелесе. А он приходит в твою «Пятёрочку» и покупает воду. Зачем? Не знаю. Может, развлекается.

Слова падали как камни.

— Врёшь, — выдохнула Ника.

— Не вру, — Алексей пролистал фотографии. Вот Илья на сцене с кубком, вот с командой, вот в окружении фанатов — девушки тянут к нему руки, улыбаются, визжат. Вот крупный план — его лицо, те же светлые волосы, те же нежно-голубые глаза. Заголовок статьи: «Илья Осипов — феномен мирового киберспорта». Ниже — интервью, фотографии с турниров, статистика, награды.

Ника читала, не веря. Смотрела на его лицо — такое знакомое и такое чужое. Он улыбался. Счастливый. Уверенный. Не тот испуганный парень, который боялся коснуться её щеки.

— Колл-центра нет, — сказал Алексей. — Настольного тенниса нет. Он врёт тебе с первой минуты. Он не из Заречья. Он из другого мира. Богатого, сытого, где люди не считают копейки и не стирают полотенца по ночам. Зачем ему это? Не знаю. Может, скучно. Может, захотел почувствовать себя простым парнем. Или ты ему понравилась. Но ты — не его круг. Ты — продавец из «Пятёрочки». А он — звезда. Ты ему не нужна. Ты — приключение на две недели.

Ника смотрела на телефон. На его лицо. На то, как он держит кубок. Она вспомнила его руки — длинные, спокойные. «От тенниса, — сказал он тогда. — Разряд был». Не разряд. Реакция снайпера. Быстрые пальцы, которые нажимают на клавиши быстрее, чем кто-либо в мире. Миллион долларов в год.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она. Голос дрожал.

— Затем, что тебя обманывают, — ответил Алексей. — Я, может быть, и мудак, но я не вру. А он врёт. Каждый день. Каждую ночь. Смотрит в твои глаза и врёт. Зачем тебе такой?

Ника не помнила, как дошла до дома. Ноги несли сами, а она смотрела на снег, на гаражи, на знакомые с детства дворы — и всё казалось чужим. Она зашла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь. Зашла, закрылась, прислонилась спиной к косяку и сползла на пол. Слёзы не шли. Только пустота. Она сидела на полу, смотрела на бутылки на столе. Десять штук. Его. Она брала их в руки, пила из них воду, когда не могла спать. Она пересчитывала их, когда ждала его. Она хранила их, как дура.

«Миллион долларов в год».

Ника встала, подошла к столу, взяла одну бутылку — самую старую, с мятой этикеткой, ту, из которой пила в первую ночь, когда он спас её от Алексея. Сжала в руке. Стекло было холодным. Она размахнулась и швырнула бутылку в стену. Звук был громким — стекло разлетелось на мелкие осколки, вода потекла по обоям. Ника смотрела на это и не чувствовала ничего. Потом взяла другую — бросила. Третью — бросила. Четвёртую, пятую, шестую. Стекло разлеталось, вода заливала пол, осколки впивались в линолеум. Она била бутылки, пока не осталась одна — последняя, которую он принёс вчера. Та, которую он держал в руках. Ника взяла её, посмотрела на свет. Крупинки пыли плавали в воде. Она не разбила эту. Поставила на стол. Упала на диван и уткнулась лицом в подушку.
Слёз не было.

Телефон зазвонил в десятом часу вечера. На экране — «Пятёрочка». Тётя Зина. Ника не ответила. Звонок повторился. Ника сбросила. Пришло сообщение: «Вероника, ты где? Смена через час. Я заболела, не могу выйти. Ты одна. Отвечай». Ника смотрела на экран. Написала: «Я не приду. Замените кем-нибудь». Тётя Зина: «Кем? Все на сменах. Ты чего, заболела?» Ника не ответила. Выключила телефон.
Она лежала в темноте, смотрела в потолок, считала трещины. Семнадцать. Она знала каждую. Бутылка на столе — одна. Осколки на полу — остатки девяти. Ника не убрала их. Зачем? Всё равно никто не придёт. Он не придёт. Он на сцене, с кубком, в другом мире.

Стук в дверь раздался глубокой ночью. Три коротких удара.
Ника не встала.

— Ника, — голос из-за двери. Ильи. — Ника, ты здесь? Тётя Зина сказала, ты заболела. Я пришёл проведать.

Она молчала.

— Ника, открой. Я волнуюсь.

Она не открыла.

Он постучал снова. Сильнее.

— Ника, пожалуйста...

Она встала. Подошла к двери. Посмотрела в глазок — он стоял, прислонившись к стене, лицо усталое, под глазами синяки. В руке — пакет. С печеньем, наверное. Или с кофе. Она открыла. Илья шагнул к ней, но остановился, увидев её лицо — красное, опухшее, с мокрыми щеками.

— Ника, что случилось? — спросил он.

Она смотрела на него. На его светлые волосы, на нежно-голубые глаза, на этот дурацкий пакет в руке. И внутри всё закипело — злость, боль, обида, стыд.

— Ты, — сказала она.

— Что я? — он растерялся.

— Ты врёшь.

— Ника...

— Ты врёшь с первой минуты! — голос сорвался. — Колл-центр? Настольный теннис? Живёшь в Заречье? Ты — Илья Осипов, лучший игрок мира. У тебя миллионный контракт. Квартира в центре. Ты звезда, которую узнают на улицах. А я — продавец из «Пятёрочки». Я для тебя — забава. Развлечение на две недели.

— Нет, — он выдохнул.

— Перестань врать! — закричала она. Слёзы хлынули градом, она не вытирала их. — Зачем ты приходишь? Зачем сидишь со мной? Зачем смотришь на меня? Что тебе нужно? Пожалел? Решил поиграть в бедность?

— Ника, послушай...

— Нет! — она тряслась, голос срывался на визг. — Ты смотрел мне в глаза и врал. Каждый день. Каждую ночь. Я никогда и никому не доверяла , но поверила тебе. Я поверила, что ты просто... просто человек. А ты — не человек. Ты — звезда. Ты — те, кто живёт в новостройке напротив и смотрит на меня сверху вниз.

— Я никогда не смотрел на тебя сверху вниз, — сказал он тихо. — Я смотрел на тебя снизу вверх. Ты — единственное настоящее, что было в моей жизни за последние годы. Я врал, потому что боялся. Боялся, что если ты узнаешь, кто я, ты... ты не захочешь со мной разговаривать. Думаешь, мне не нужен кто-то, кто не знает меня? Кому не нужны мои деньги, моя слава, мои фанаты? Ты смотрела на меня как на человека. Просто человека.

— А ты — не человек, — всхлипнула Ника. — Ты — ложь.

Она всхлипнула громко, плечи затряслись, слёзы текли по щекам, по подбородку, капали на пол. Она не вытирала. Пусть видит.

— Ты сделал мне больно, Илья, — сказала она. — Ты сделал мне больно так, как не делал никто. Потому что я поверила. А ты врал.

— Я не врал тебе, — он шагнул ближе. — Я врал о себе. Но не о том, что я чувствую к тебе. Ника, я...

— Уходи, — перебила она.

— Ника...

— Уходи! — закричала она и ударила его в грудь кулаками. Слабо, беспомощно. — Уходи, пожалуйста... Уходи...

Он взял её за запястья — осторожно, не больно.

— Пусти! — она вырвалась. — Не трогай меня! Ты не имеешь права меня трогать! Врёшь каждый день, а потом трогаешь? Ты... ты... — Она задохнулась от слёз.

— Ника, я завтра улетаю, — сказал он. — На две недели. Турнир. Я хотел... я хотел попрощаться. И рассказать тебе всё. Хотел, но боялся. Теперь вижу — боялся правильно.

Она смотрела на него, не вытирая слёз.

— Теперь ты знаешь, кто я, — сказал он. — Настоящий. Я — не колл-центр, не теннис. Я — человек, который сидит по ночам в твоём магазине, потому что не может без тебя дышать. Я — человек, который смотрит на твои бутылки на столе и думает о тебе каждую минуту. Я — человек, который полюбил продавца из «Пятёрочки». И не знает, что теперь делать.

— Не надо, — всхлипнула Ника. — Не говори таких слов. Ты не имеешь права.

— Я имею право говорить правду, — ответил он. — Хотя бы раз.

Ника отступила назад, в квартиру.

— Уезжай, — сказала она. — Не возвращайся.

— Ника...

— Я сказала — уезжай!

И она захлопнула дверь перед его носом
И сразу за ней — всхлип. Потом ещё один. А потом — плач. Не тихий, не сдерживаемый. Громкий, навзрыд, как плачут дети, когда мир рушится. Ника рыдала за дверью, не скрываясь. Илья остался стоять. Он слышал всё. Каждый всхлип, каждый вздох, каждое слово, которое она выкрикивала в подушку или в пустоту. Её голос — ломкий, больной, чужой — разрывал его изнутри. Он прислонился лбом к холодной двери, закрыл глаза.

«Я сделал это, — думал он. — Я. Она плачет из-за меня. Ей больно из-за меня».

Внутри всё горело — стыдом, виной, отвращением к себе. Он хотел войти, обнять её, сказать, что всё исправит. Но не мог. Он не имел права. Она сказала «уходи». Он должен был уйти. Но ноги не двигались. Ника рыдала за дверью. Илья слушал. Слушал, как она кричит сквозь слёзы: «Зачем ты врёшь? Зачем?» Слушал, как она задыхается, как бьёт кулаками по полу, как зовёт маму — ту, которой нет уже много лет. Слёзы подступали к его глазам. Он не плакал с детства. Сегодня — глаза защипало.

— Ника, — позвал он тихо.

Она не ответила. Только плакала — громче, безутешнее. За дверью — всхлипы. Она слышала. Но не отвечала.

— Я вернусь через две недели, — сказал он. — Если захочешь меня увидеть — я приду. Если нет — я пойму.

Пауза. Плач не стихал.

Он достал из кармана бумажку, что-то написал — номер телефона, который у неё уже был, и ещё один, личный, который никто не знал. Сунул под дверь.

— Вот, — сказал он. — Мой настоящий номер. Не колл-центра. Мой. Позвони, если... если захочешь услышать правду.

Он не услышал, взяла она бумажку или нет.
Илья отступил от двери. Сделал шаг к лестнице. Остановился. Повернулся. Посмотрел на дверь, за которой рыдала Ника.

— Прости меня, — сказал он. И пошёл вниз.

Каждый шаг давался с болью. Он слышал её плач даже на лестничной клетке. На улице — тоже. Он шёл по заснеженному двору, а в ушах стоял её крик. Он остановился у гаражей, посмотрел на заснеженную скамейку — они сидели здесь, говорили. Она смотрела на него своими зелёными глазами. Не отворачивалась. Верила.

«Идиот, — думал он. — Надо было рассказать в первый же день. Или никогда. А теперь — ни туда, ни сюда. Она не простит».

Он достал телефон. Написал: «Прости. Я не хотел делать тебе больно. Я вернусь через две недели. Если захочешь меня увидеть — я приду. Если нет — я пойму. Но я люблю тебя. В первый раз в жизни. И в последний раз».
Не отправил. Стер. Написал: «Я люблю тебя». Стер. Убрал телефон. Завтра самолёт. Турнир. Две недели вдали от неё. Может, навсегда. Он пошёл к выходу из района, не оглядываясь. Снег хрустел под ногами. В ушах всё ещё звучал её плач. Илья знал — он запомнит этот звук навсегда.

Ника сидела на полу, прижимая к груди последнюю бутылку — ту, которую не разбила. Вода внутри была мутной, плавали крупинки пыли. Она плакала, пока не засохли слёзы. Потом увидела бумажку под дверью. Подползла, взяла. Два номера. Один она знала — «Фанта». Второй — новый, незнакомый. Подпись: «Настоящий».
Ника сжала бумажку в кулаке.

«Я вернусь через две недели, — сказал он. — Если захочешь — я приду. Если нет — я пойму».

Она прижала бутылку к груди. Закрыла глаза.
«Ты сделал мне больно, Илья».

Все запаслись платочками? Сама плакала , когда писала и перечитывала.