Глава 15
Ника проснулась от резкого звонка. Телефон дребезжал на тумбочке, вырывая её из тяжёлого, без сновидений, сна. За окном было бело — первый снег навалил за ночь, приглушил звуки, сделал мир мягче, уютнее, хотя от этого уюта в её пустой квартире не прибавилось ни на каплю.
— Алло? — голос был хриплым, сонным.
— Вероника Соболева? — женский голос, официальный, казённый. — Вас беспокоят из деканата. Вы забыли подписать обходной лист. Без подписи мы не можем допустить вас до учебного процесса . Прийти нужно сегодня, до трёх часов.
— Хорошо, — ответила Ника и положила трубку. Даже не спросила, что это за лист такой.
Она села на диване, спустила ноги на холодный пол. За окном кружился снег — крупный, густой, он падал и падал, не останавливаясь, и в комнате было светлее, чем обычно. Белый свет, отражённый от сугробов, проникал сквозь тонкие шторы, ложился на стол, на бутылки, на тёмные доски пола.
«Сегодня он придёт, — подумала Ника. — Скажет «доброй ночи». Принесёт печенье. Сядет на стул. А до этого ещё целый день».
Она встала, подошла к окну. Двор утонул в снегу. Скамейка, гаражи, кусты — всё стало белым и пушистым. Даже ржавые крыши гаражей выглядели почти красиво — первый снег всегда всё прячет, делает мир невинным, каким он никогда не был на самом деле.
Кузя сидел на подоконнике первого этажа напротив. Ника увидела его жёлтые глаза — они блестели сквозь стекло, как два маленьких фонаря. Кот смотрел на неё. Она на него.
— Привет, Кузя, — сказала Ника одними губами.
Кот мотнул башкой с оторванным ухом и отвернулся. Дескать, не до тебя, занят. Ника усмехнулась — краешком губ, коротко. Потом отошла от окна, заварила чай, села на кухне. Кружка грела ладони — горячая, почти обжигающая. Холодильник гудел за спиной, за стеной капала вода у соседей. Обычное утро. Но не обычное. Думать о нём Ника не хотела — и думала. О том, как он сидел на стуле рядом с кассой. Как смотрел — голубыми глазами, в которых не было ни капли той холодной пустоты, что она привыкла видеть у людей. Как говорил: «Я хочу быть рядом с тобой». Как его пальцы лежали на стойке — длинные, спокойные, чуть бледные, с чистыми ногтями.
Внутри всё сжималось от этих воспоминаний — и было тепло, и страшно, и ещё что-то, чему она не умела давать имя. Что-то, что не лезло ни в одну математическую формулу, ни в одну схему, которую она выучила за годы одиночества.
«Я не должна, — сказала себе Ника. — Мне никто не нужен. Я сама. Я всегда была сама».
Но сама она уже не верила в эти слова. Они выветрились, как прошлогодний запах гречки из открытой пачки. Они рассыпались, как старая штукатурка на стенах этого дома. Ника отпила чай. Горький. Без сахара. Таким она любила.
Она оделась — джинсы, толстый свитер, который когда-то купила на распродаже и носила уже третий год, куртку, старые кроссовки. Волосы сегодня снова не стала собирать — они лежали на плечах, тёмные, тяжёлые, с лёгкой волной. Она посмотрела в зеркало: бледное лицо, зелёные глаза, под ними синие круги — не спала нормально уже несколько дней. Губы чуть припухшие от горячего чая. Ресницы тёмные, густые — от матери достались.
«Всё равно, — подумала она, — не на смотрины».
Но щёки чуть порозовели — то ли от мороза за окном, то ли от мыслей, которые она гнала от себя, как дворовых кошек. На улице было холодно и тихо. Снег хрустел под ногами — мерзкий, весёлый звук, который Ника не любила с детства. Он напоминал ей, что зима пришла, а в её квартире батареи греют еле-еле, и денег на новые рамы нет, и мама не придёт закутывать её в плед. Ника пошла к остановке, но дорога пролегала мимо гаражей — и она зачем-то свернула туда. Ноги сами понесли её по узкой тропинке между сугробами, по которой никто не ходил, потому что в Заречье никто не гуляет просто так — все идут по делу.
Снег здесь был глубже — никто не топтал, не чистил. Ника шла медленно, слушая, как хрустит под подошвами. Гаражи стояли молчаливые, заваленные белыми шапками. Ржавые ворота, облезлые стены, покосившиеся крыши — всё стало почти красивым. Первый снег не спрашивает, кому досталось.
Кузя сидел на скамейке, свернувшись калачиком. Он не спал — смотрел на неё жёлтыми глазами, внимательно, как будто ждал чего-то.
— Здравствуй, — сказала Ника, садясь рядом с ним на холодные доски. Скамейка была мокрой, но она не чувствовала.
Кот не ответил. Но и не убежал. Сделал вид, что её присутствие — пустяк, на который не стоит обращать внимания. При этом придвинулся чуть ближе.
— Холодно, — сказала Ника. — А ты сидишь.
Кот моргнул.
— Ты прав, — Ника вздохнула. — Глупый разговор. С котом о погоде.
Какое-то время они сидели молча. Снег падал на плечи Ники, на рыжую шерсть Кузи. Кот отряхивался, но не уходил.
— Знаешь, Кузя, — сказала Ника, глядя на снег, на гаражи, на серое небо, — я не понимаю, что происходит. Я думаю о нём. Всё время. Даже когда не хочу. Даже когда засыпаю. Даже когда просыпаюсь. Он там всегда.
Кот зажмурился.
— Я не должна, — продолжила Ника. — Я всегда говорила себе: «Никто не нужен. Только ты сама». А теперь... теперь я жду. Каждый вечер. Каждую ночь. Я жду, когда он придёт. И это... это пугает меня больше, чем тот мужик в магазине. Потому что мужика можно прогнать. А его — не хочется.
Кот зевнул.
— Иди ты, — сказала Ника, но без злости, и погладила его по рыжей спине — шерсть была холодной, но живой. Кот не возражал.
Посидели ещё немного. Мимо прошла женщина с собакой — маленькой, белой, похожей на облачко. Собака залаяла на Кузю, Кузя даже не повёл ухом. Женщина извинилась. Ника кивнула. Потом кот спрыгнул со скамейки, потрусил к подъезду, на крыльце обернулся, посмотрел на Нику, скрылся за дверью. Ника осталась одна. Посидела ещё немного, глядя на снег, на пустую скамейку, на следы кошачьих лап, которые уже заметало. Потом встала, отряхнула куртку и пошла к остановке.
Всю дорогу до университета она думала об Илье. Автобус трясся по заснеженным улицам, въезжал в колеи, выезжал из них. Стекла запотели, и Ника рисовала пальцем на них какие-то линии — неосознанно, просто чтобы занять руки. Люди заходили и выходили, кто-то наступил ей на ногу, кто-то толкнул плечом, кто-то чихнул в затылок. Ника не замечала. Она видела его лицо — светлые волосы, нежно-голубые глаза, которые в полумраке магазина казались почти прозрачными. Слышала его голос — низкий, спокойный, без навязчивости, без фальши: «Ты умеешь слушать». «Ты смотришь на меня как на человека».
На полпути она достала телефон, открыла переписку с «Фантой». Прочитала его «Всё время. Даже когда сплю» — и снова закрыла. Её палец завис над клавиатурой. Она хотела написать «Скучаю». Стерла. Написала «Придёшь сегодня?». Стерла. Написала «Я в универе». Стерла.
Ничего не отправила.
Она боялась. Не его — себя. Потому что если она напишет первой, он поймёт, как сильно она о нём думает. А если он поймёт — он может испугаться и уйти. Или обрадоваться. Ника не знала, чего боится больше.
В университете было людно. Студенты толпились в коридорах — шумные, весёлые, с рюкзаками и чашками кофе из автомата. Кто-то смеялся, кто-то спорил о сессии, кто-то просто стоял и листал телефон, прислонившись к стене. Ника прошла к деканату сквозь эту толпу, как сквозь воду. Не касаясь. Не замечая. Она привыкла быть невидимкой — в школе, в универе, везде. Люди не замечали её, пока она не открывала рот. А когда открывала — жалели.
Подписала бумаги — два листа, которых она никогда раньше не видела. Забрала обходной лист — тот самый, из-за которого её дёрнули в такую рань. Всё заняло десять минут. Она вышла на улицу — и снова снег. Крупный, пушистый, он падал на волосы, на плечи, на ресницы, таял на щеках и стекал по ним холодными дорожками, похожими на слёзы.
Ника задержалась на ступеньках. Достала телефон. Написала одно слово: «Скучаю». И отправила.
Не «Фанте». Не Илье.
В никуда.
Просто выдохнула это слово в пустоту, чтобы оно не жгло изнутри.
Вернувшись в Заречье, Ника не пошла сразу домой. Снег всё падал, и она решила прогуляться — медленно, без цели, просто чтобы продлить день. Ноги сами понесли её к пустырю за гаражами, к тому месту, где они с Ильёй когда-то разговаривали — в тот день, когда он сказал, что у него перестаёт болеть голова, когда он смотрит на неё. Всё было белым. Следов почти не оставалось — только её новые, одинокие на пустом поле. Ника шла медленно, поднимая снег носками кроссовок.
«Что он во мне нашёл? — спрашивала она себя. — Зачем ему я? Я — продавец из «Пятёрочки». Я не умею улыбаться. Не умею разговаривать о пустяках. Не умею быть... женщиной. А он... Он кто? Я не знаю. Но он рядом. И не уходит. Он приходит каждую ночь, приносит печенье, сидит на стуле, смотрит на меня. И я... я хочу, чтобы он смотрел».
Она остановилась, посмотрела на заснеженные гаражи, на серое небо, на падающие хлопья. Снежинка упала на ресницы — Ника моргнула, она растаяла и потекла по щеке.
— Ты где? — спросила она шёпотом.
Ветер унёс слова, смешал их со снегом, сбросил в сугроб. Она постояла ещё минуту, потом повернула обратно. Следы её шагов уже заметало.
Дома Ника скинула куртку, бросила её на спинку стула. Села на диван, смотрела на бутылки — десять штук, ровным рядом. Она пересчитала их — механически, не думая. Потом встала, подошла к столу, поправила одну, стоящую чуть криво.
«Сегодня он придёт, — подумала она. — Скажет «доброй ночи». Сядет на стул».
Она села на диван, обхватила колени руками. Время тянулось медленно — каждый час казался днём. Она смотрела в окно, на снег, на темнеющее небо, и внутри что-то ныло — не больно, а тянуще, как перед долгой разлукой, которой ещё не было. Она взяла вязание — шарф, который вязала все эти дни и ночи. Он был почти готов. Серый, кривой, сбившийся узор, мама бы сказала: «Главное, чтобы грел». И правда — грел. Ника держала его в руках, перебирала петли, и они были тёплыми, хотя комната давно остыла. Спицы двигались ровно, нить ложилась петля за петлей. Ника вязала и думала о нём. О том, как он смотрит. О том, как молчит. О том, что он никогда не был грубым, даже когда она грубила.
«Почему ты не злишься? — спросила она мысленно. — Почему не уходишь? Почему просто сидишь на стуле и смотришь, как я пересчитываю кассу? Что ты там видишь?»
Ответа не было. Шарф рос. Ника вязала до вечера, пока за окном не стало совсем темно. Фонари зажглись, освещая падающий снег — крупные хлопья кружились в жёлтом свете, падали на сугробы, таяли на тёплых стёклах машин.Она отложила спицы. Пошла готовиться к смене.
Вечером Ника надела форму, повесила бейдж. Волосы оставила распущенными. Перед выходом намотала на шею шарф — серый, кривой. На улице снег всё шёл, но тише. Фонари горели ярко. Ника шла медленно.
Она зашла через чёрный вход, переоделась, прошла за кассу. Села на стул, положила руки на колени. Ждала.
Он пришёл в начале второго. Дверь пискнула, и Ника подняла голову. Илья вошёл — в худи, без капюшона. Светлые волосы мокрые от снега, щёки раскраснелись, нос красный. В руке — два бумажных стаканчика.
— Доброй ночи, — сказал он.
— Доброй ночи, — ответила Ника.
Он подошёл к кассе, поставил один стаканчик на ленту, второй оставил у себя. Посмотрел на неё.
— Кофе, — сказал он. — Остыл по дороге.
Ника взяла стаканчик. Он был почти холодным.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
Он переступил с ноги на ногу, взял стул, поставил сбоку — ближе, чем обычно. Сегодня не спросил разрешения. Просто сел. Ника отпила кофе. Горький. Без сахара. Остывший.
— Холодный, — сказала она.
— Я долго шёл, — ответил он. — Снег.
— Ты мог не идти.
— Я хотел.
Они помолчали. Снег падал за окном.
— У тебя шарф новый? — спросил он.
— Старый. Тот самый. Почти довязала.
— Дай посмотреть.
Она сняла шарф, протянула. Он взял, развернул, провёл пальцами по петлям.
— Кривой, — сказал он.
— И тёплый.
— Я помню.
Он отложил шарф. Сделал глоток кофе — своего, горького тоже, наверное.
— Ника, — позвал он.
— Что?
— Я сегодня думал о тебе. Весь день.
— Ты всегда думаешь.
— Сегодня больше. Думал, как ты ходишь в университет. Как идёшь по снегу. Как смотришь на окна.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю. Я представляю.
Она смотрела на него. Снежинки таяли на его волосах, оставляли маленькие капли.
— Ты фантазируешь, — сказала она.
— Немного.
— Врёшь.
— Немного, — согласился он. Улыбнулся — мягко, уголками губ.
Они помолчали. Тишина была тёплой, текучей, как вода.
— Я замёрз, — сказал он.
— Пей кофе.
— Не помогает.
— Что тогда?
Он посмотрел на неё. Долго. Потом протянул руку — медленно, очень медленно, будто просил разрешения каждым миллиметром.
— Можно я согреюсь? — спросил он.
— Как? — Ника не поняла.
Он не ответил. Его пальцы коснулись её щеки. Кончиками. Осторожно, как будто она была из снега и могла растаять. Ника замерла. Его пальцы были холодными. Но от них шло тепло — совсем другое, не от температуры. Она чувствовала, как он боится. Как не дышит. Как его пульс бьётся в кончиках пальцев — часто, испуганно.
— Ты дрожишь, — сказал он.
— От холода.
— Нет. От меня.
Она не ответила. Не отодвинулась. Смотрела на него. Он провёл пальцами по её скуле, по краю губы, по подбородку. Легко, невесомо. Замер на щеке.
— Твоя рука, — сказала Ника.
— Что с ней?
— Она тёплая теперь.
— Я согрелся.
Он убрал руку. Не резко — медленно, будто не хотел, но боялся, что если не уберёт, то сделает что-то, чего она не захочет. Ника смотрела на него. Щека горела там, где он касался. Она подняла руку, прижала ладонь к этому месту.
— Илья, — позвала она.
— Я здесь.
— Не уходи сегодня рано.
— Не уйду.
Он не ушёл. Они сидели до утра. Говорили о пустяках — о снеге, о том , что она ни разу не летала на самолёте. Молчали. Смотрели на снег за окном. В шесть утра пришла сменщица. Ника пересчитала кассу, подписала отчёт.
Они вышли вместе. На улице было тихо.
— Послезавтра придёшь? — спросила Ника.
— Я не уверен , — замялся он.
У подъезда она остановилась, посмотрела на него.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что не ушёл.
Он кивнул и пошёл к гаражам. Светлые волосы мелькнули в утреннем свете. Ника зашла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь. Бутылки на столе — десять штук.
Она подошла к столу, провела пальцем по горлышку одной. Потом коснулась щеки.
Она улыбнулась. В первый раз за долгое время — сама себе.