Нулевой процент

Ника проснулась с ощущением, что ночью с ней что-то случилось. Не плохое — другое. Она лежала на диване, смотрела в потолок, и внутри было тихо. Не пусто — тихо. Как после долгого разговора, когда все слова сказаны и можно просто молчать. За окном серело. Дождь кончился, но асфальт блестел. Бутылки на столе — десять штук, ровным рядом — поблескивали в утреннем свете. Она пересчитала их дважды, хотя знала число наизусть. Взяла одну — самую старую, с мятой этикеткой — покрутила в руках, поставила обратно.

«Сегодня он придёт. Или нет. Я не знаю».

Внутри всё сжалось — от страха, от надежды, от того, что она не контролировала это чувство. Ника села, спустила ноги на пол. Встала, подошла к окну. Кузя сидел на скамейке, умывался. Рыжий, наглый, независимый. Она отошла от окна, достала телефон. Открыла переписку. Прочитала всё заново — от её первого «Спасибо. За вчера» до его «Всё время. Даже когда сплю». Перечитала своё «Я тоже. Правда». И снова закрыла. Рука дрожала. Ника положила телефон на стол. Сходила на кухню, заварила чай. Села у окна, смотрела на двор. Время тянулось медленно.

В третьем часу дня в дверь постучали. Ника открыла. Маша. В смешной вязаной шапке с помпоном, с пакетом в руках.

— Соскучилась, — Маша прошла внутрь. — И пирог принесла. С яблоками. Не спрашивай.

Она поставила пакет на стол, скинула пуховик, оглядела комнату. Увидела бутылки — десять штук в ряд — но ничего не сказала. Только головой покачала.

— Ты какая-то, — сказала Маша, вглядываясь в её лицо. — Светлая. Будто выспалась и ещё что-то случилось. Рассказывай.

— Нечего рассказывать.

— Врёшь, — Маша откинулась на диван. — Я тебя знаю: когда ты молчишь, значит, либо злишься, либо боишься. Сейчас ты не злишься.

— Откуда ты знаешь?

— Глаза. У злой Ники глаза зелёные, как лёд, а у этой — как молодая листва. И ты волосы распустила.

Ника машинально пригладила пряди.

— Давай чай пить, — сказала она.

— Давай, — кивнула Маша. — Только ты не уходи от ответа.

Ника поставила чайник, заварила чай. Села напротив, обхватила чашку руками.

— Он вчера приходил? — спросила Маша.

— Нет. Мы переписывались.

— И что писал?

— Что думает обо мне, — тихо сказала Ника. — Всё время. Даже когда спит.

Маша присвистнула.

— Это сильно, — сказала она. — Мужчины такое не пишут просто так.

— А ты думаешь, он врёт?

Маша помолчала.

— Не знаю. Но в Заречье не носят таких курток, как у него. И не переписываются до утра, если им нечего скрывать.

— Он что-то скрывает, — Ника сжала чашку. — Я чувствую.

— А ты что чувствуешь к нему?

Ника подняла голову.

— Когда он рядом, я не думаю, — сказала она. — Просто... дышу. А когда его нет — не могу найти себе места.

Маша долго смотрела на неё. Потом протянула руку и сжала пальцы Ники.

— Это называется «нравится», — сказала она. — Или больше. Не бойся. Если обманет — выживешь. Ты сильная.

Они помолчали. Маша отломила кусок пирога, запила чаем.

— А если он не врёт? — тихо спросила Ника, глядя в окно.

— Тогда это твой шанс, — ответила Маша просто. — Не каждый день такие попадаются. Ты только спроси его прямо. Не тяни. Чем дольше он врёт, тем больнее потом.

Ника кивнула, хотя не была уверена, что спросит. Маша ушла, оставив пирог. Сказала на прощание: «Если что — я в доме напротив, дверь с котиками». И исчезла за дверью.

Ночная смена началась в десять. Ника пришла за пятнадцать минут до. Переоделась, проверила кассу, протёрла стойку. Тётя Зина ушла, пожелав спокойной ночи. В магазине было тихо — тише, чем обычно. Может, показалось. Ника села на стул, положила руки на колени. Ждала. В начале второго дверь пискнула. Он вошёл. Не в худи — в светлой куртке, с капюшоном на голове. В руках пакет. Подошёл к кассе, положил его на ленту, стянул капюшон. Светлые волосы растрёпаны, под глазами синева — не спал, наверное.

— Доброй ночи, — сказал он.

— Доброй ночи, — ответила Ника.

Она заглянула в пакет. Печенье. Жёлтое, дешёвое, в потрёпанной пачке.

— Ты забыла в прошлый раз, — сказал он. — Я подумал, пригодится.

— Я не забыла. Я специально оставила дома.

Она убрала пакет под кассу. Он не уходил. Стоял, переминался с ноги на ногу, будто не решаясь что-то сказать.

— Можно я посижу с тобой? — спросил наконец.

— Стул вон там.

Он взял стул, поставил сбоку от кассы — не напротив, не за спиной, а рядом. Ещё секунду помедлил, как будто ждал разрешения, потом сел и выдохнул. Тишина. Гудела морозилка.

— Я сегодня долго ждал вечера, — сказал он, не глядя на неё. — Не в колл-центре. А чтобы сюда прийти.

— Соврёшь сейчас что-нибудь опять? — спросила Ника.

Он усмехнулся, коротко, одними уголками губ.

— Не буду, — сказал он. — Я пробовал врать тебе в лицо — не умею.

— Зачем тогда врёшь?

— Чтобы ты не спросила чего-то, на что я не могу ответить «да», но боюсь ответить «нет». — Он повернулся к ней, и его глаза — нежно-голубые — смотрели без прищура, открыто. — Я не хочу, чтобы ты думала, что я лучше, чем есть. И не хочу, чтобы ты думала, что я хуже.

— А кто ты?

Ника спросила это почти шёпотом, сама не ожидая. Вопрос повис в воздухе. Илья долго молчал. Потом сказал, медленно, разделяя слова:

— Сейчас — человек, который очень не хочет от тебя уходить.

Он коснулся пальцами бутылки на стойке — той самой, новой, ещё запотевшей. Его пальцы были длинные, спокойные. Она смотрела на них и почему-то боялась поднять глаза.

— А ты, Ника? — спросил он. — Кто ты?

— Продавец из «Пятёрочки».

— Врёшь.

— Вру, — согласилась она.

Подняла голову. Их взгляды встретились. Илья улыбнулся — мягко, без иронии, впервые так улыбался за всё время. Ника не улыбнулась в ответ, но внутри стало теплее.

— Но ты мне нравишься, — сказал он. — Даже когда врёшь.

— Зачем ты это говоришь? — спросила она.

— Чтобы ты знала. Даже если не поверишь.

Они сидели в тишине, и она думала: странно. Раньше ей никто не говорил таких вещей. Или говорили, но она не слушала. Или слушала, но не верила. А сейчас — хотела верить. И это было страшно.

— Илья, — сказала она.

— Мм?

— Ты будешь приходить каждую ночь?

— Не знаю. Может, пропаду на несколько дней. Работа.

— А я подумаю, что ты ушёл навсегда.

— Не навсегда, — он покачал головой. — Просто на время. Я всегда возвращаюсь.

— Как бумеранг?

— Как человек, которому больше некуда возвращаться, кроме как сюда.

Ника смотрела на него, а он на неё. Тишина была тёплой, обволакивающей, как плед. Но внутри всё равно сидел страх — маленький, колючий, на самом дне.

— Ты, наверное, богатый, — сказала она. — Судя по куртке.

— Не настолько богатый, как ты думаешь. И не настолько бедный, как тебе говорю.

— Так кто ты? — повторила она.

— Работник колл-центра с бешеным графиком, — он почти улыбнулся, но в глазах была горечь. — А если и вру. Ты меня примешь?

Ника замерла. Сердце пропустило удар.

— Не знаю, — ответила честно.—Я могу никогда не принять.

Он протянул руку к стойке, ближе к её руке. Не коснулся, нет. Просто — рядом. Тепло от его пальцев, наверное, было.

— Расскажи что-нибудь, — попросила Ника.

— О чём?

— О том, чего ты боишься.

Он задумался, провёл пальцем по стеклянной поверхности.

— Я боюсь, что однажды приду сюда, а тебя не будет, — сказал он. — Не уволишься. Просто не будет. И никто не скажет, куда ты делась.

— А тебе что за дело?

— Всё.

Она опустила глаза. Внутри дрожь — от тепла, от страха, от того, что он так легко произносит слова, за которые другие отдавали бы что угодно. А может, не отдавали. Может, люди просто боятся говорить.

— Илья, — тихо сказала она.

— Да?

— Мне никто не нужен.

— Я в курсе.

— Но ты... ты не бесишь меня. Это странно.

Он поднял на неё глаза. В них что-то блеснуло — может, радость, может, просто отражение лампы.

— Это уже что-то, — сказал он.

— Это ничего, — возразила Ника. — Это просто... слова.

— А ты веришь в слова?

— Нет.

— А во что веришь?

— В гречку. В смену. В то, что если не заплатить за квартиру, выселят.

— И в меня не веришь?

— Не знаю, — ответила она.

И это было честнее всего, что она сказала за вечер.

Они помолчали. За окном пошёл снег — первый в этом году, сухой, мелкий, почти неуловимый.

— Снег, — сказал Илья.

— Давно не было, — отозвалась Ника.

Она смотрела на белую крупу, которая таяла на асфальте, и думала: он сидит рядом, и почему-то не хочется, чтобы он уходил. Даже утром. Даже когда смена кончится. Даже вообще.

Они проговорили до четырёх. Не о работе, не о прошлом — о том, что видят за окном. О еде. О сне. О том, что он не высыпается, а она — высыпается, но всё равно устаёт.

— Ты и правда не спал? — спросила Ника.

— Не хотел, — ответил он. — Думал о тебе.

— Опять врёшь.

— Не вру. Я, может, и вру про всё остальное, но это — правда.

Ника отвернулась к кассе, сделала вид, что проверяет ленту. Если он увидит её лицо — поймёт, что она не злится. Что она почти верит.
Он встал в четыре, надел капюшон, потянулся — кости хрустнули.

— Мне пора. Не спал двое суток. Руки дрожат.

— Иди, — сказала Ника.

— Я утром провожу тебя.

— Не надо.

— Я всё равно приду.

Достал из кармана мелочь, положил на стойку — за печенье. У двери обернулся.

— Ника.

— Что?

— Не пропадай.

— Не пропаду, — ответила она, не поднимая глаз.

Дверь пискнула, и он вышел. Светлые волосы мелькнули в снежной крупе.

Утром Ника сдала смену, подписала отчёт. На улице лежал тонкий снег — первый. Она вышла и увидела его у подъезда. Илья стоял, прислонившись к стене, глаза закрыты, капюшон сполз на затылок. Он спал. Ника подошла, толкнула его в плечо.

— Ты чокнутый, — сказала она. — Замёрзнуть мог.

Он открыл глаза — сначала мутные, потом осмысленные.

— Ты вышла, — сказал он. — Я ждал.

— Иди домой, — сказала Ника. — Спать.

— А ты?

— Я тоже пойду.

Они постояли, глядя друг на друга. Снег падал Нике на волосы — белые хлопья на тёмных прядях.

— У тебя снег в волосах, — сказал он.

— Пусть.

— Ты красивая, Ника. Даже когда не улыбаешься.

Она не ответила. Повернулась, пошла к подъезду. Дверь хлопнула. Дома она стряхнула снег с куртки, прошла на кухню. Бутылки стояли ровно. Десять. Она взяла одну, открыла, сделала глоток — вода была комнатной температуры, но почему-то показалась тёплой.

«Завтра он придёт, — подумала Ника. — Сказал, что придёт».

И уснула.