Нулевой процент

День первый

Ника проснулась после полудня с ощущением, что проглотила наждачную бумагу.
Она лежала на диване, смотрела в потолок. Вчерашний разговор прокручивался в голове снова и снова. Его голос: «Ты права. Я вру. Но не тебе. Себе». Его глаза — нежно-голубые, спокойные, но с чем-то тяжёлым внутри. И то, как он вышел, оставив бутылку на подоконнике, как всегда.
Ника села, спустила ноги на холодный пол. В комнате было серо — октябрьское утро пробивалось сквозь грязное стекло. Бутылки на столе стояли ровно: четыре штуки. Своя — почти полная. Его — три. Она взяла одну, покрутила в руках. Вода внутри плеснулась тихо.

«Выброси», — сказала она себе.

Поставила обратно.
Она сварила кофе — горький, без сахара. Выпила стоя у окна. Во дворе было пусто. Скамейка у гаражей сияла пустотой. Кузя сидел на перилах, умывался. Ника смотрела на него, но видела другое — светлую куртку, светлые волосы, прямой взгляд, которого не было.

«Не думай, — приказала она себе. — Он никто. Просто покупатель».

Но мысль не уходила. Она липла, как осенняя грязь к подошвам.
Ника оделась, вышла за хлебом. Прошла мимо гаражей быстрым шагом, не глядя в сторону скамейки. Купила хлеб, вернулась. Дома разрезала буханку, намазала маслом — маргарином, дешёвым. Ела, смотрела в стену.
Вечером пришла Маша. Принесла пирог — на этот раз с яблоками, как в прошлый раз. Села на диван, положила ноги на стол.

— Ты чего такая? — спросила она, глядя на Нику.

— Какая?

— Серая. Как погода.

— Спала плохо, — соврала Ника.

Маша не поверила, но не стала спрашивать. Они выпили чай, поговорили о пустяках. Когда Маша ушла, Ника осталась одна с бутылками и пустотой.
Ночная смена. Десять вечера. Ника пришла пораньше, переоделась, проверила кассу. На подоконнике снаружи стояли три бутылки — те самые, его. Она не убирала их. Не забирала.
Первый час смены тянулся медленно. Дальнобойщик купил кофе. Женщина с ребёнком — молоко. Ника работала механически, не поднимая глаз. В начале второго дверь пискнула. Она подняла голову — быстрее, чем следовало. Это был не он. Парень в спортивном костюме купил пиво и ушёл.
В половине второго дверь пискнула снова. Ника снова подняла голову. Девушка с чипсами.
В три часа — дальнобойщик с сосисками.
В четыре — пусто.
Он не пришёл.
Ника закрыла смену в шесть утра. Пошла домой по мокрым улицам. На душе было пусто и противно — как будто она ждала чего-то, а не дождалась, но признаться в этом не могла даже себе.
Дома она упала на диван, не раздеваясь. Заснула только под утро, когда за окном начало сереть.

День второй

Проснулась Ника от того, что кто-то скрёбся в дверь.
Она села, накинула халат, подошла к глазку. Никого. Открыла — на пороге сидел Кузя. Рыжий, наглый, с оторванным ухом. Он зашёл внутрь, прошёл на кухню, сел возле пустой миски.

— Гречки нет, — сказала Ника.

Кот посмотрел на неё жёлтыми глазами и отвернулся. Ника сварила кашу — остатки с вчера. Выложила в миску. Кузя поел, потом запрыгнул на подоконник и застыл, глядя на улицу. Она села за стол, посмотрела на бутылки. Четыре. Взяла одну его, открыла, сделала глоток. Вода была тёплой и безвкусной.

«Кто ты, Илья?» — спросила она мысленно в который раз.

Ответа не было.
Днём она вышла во двор. Кузя куда-то исчез — наверное, ушёл по своим кошачьим делам. Скамейка у гаражей была пуста. Ника прошла мимо, не глядя. Но краем глаза всё равно проверила — нет ли светлой куртки.
Не было.
Она купила гречку и печенье. Вернулась домой. Сварила кашу, съела. Вязание не брала — руки не слушались.
Вечером снова смена.
Ника пришла в «Пятёрочку» за пятнадцать минут до начала. Тётя Зина уже натягивала пальто.

— Держись, Вероника, — сказала она. — Вчера тут один приходил, спрашивал тебя.

Ника замерла.

— Кто?

— Парень светленький. В худи. Сказал, что знакомый. Я ему сказала, что ты сегодня работаешь.

Сердце пропустило удар.

— Он приходил? — переспросила Ника, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Приходил. Около двенадцати. Постоял, посмотрел в окно и ушёл. Воду не купил.

Тётя Зина ушла. Ника осталась одна за кассой.
Он приходил. Знал, что её нет, но всё равно пришёл. Просто посмотрел в окно и ушёл. Ника не знала, что чувствовать. Злость? Радость? Раздражение?

«Зачем ты приходишь, если знаешь, что меня нет? — спросила она мысленно. — Хочешь убедиться, что я не исчезла? Или что я всё ещё здесь?»

Всю ночь она ждала. Вслушивалась в шаги. Дверь пискнула три раза — дальнобойщик, женщина с молоком, студент с сигаретами.
Он не пришёл.

День третий

Ника почти не спала. Лежала на диване, смотрела в потолок, считала трещины. Их было семь — она знала каждую. Иногда казалось, что они двигаются, становятся глубже. Бутылки на столе стояли ровно. Четыре. Ника смотрела на них и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое и тяжёлое одновременно. Не любовь — нет. Она не умела любить. Не умела даже называть это слово. Но что-то было. Что-то, что заставляло её смотреть на дверь каждый раз, когда она пискнет.

«Он просто человек, — сказала она себе. — Врёт, ходит по ночам, оставляет воду. В этом районе полно таких».

Но в этом районе не было таких. Никто не смотрел на неё так — как будто видел не «красивую девушку за кассой», а что-то большее. Никто не оставлял воду на подоконнике. Никто не говорил «Ты права. Я вру». Ника встала, подошла к окну. За стеклом — новостройка напротив, грязный двор, голые деревья. Скамейка у гаражей пуста.

«Где ты?» — прошептала она.

Вопрос повис в воздухе. Никто не ответил.
Днём она не выходила. Сварила гречку, съела, не чувствуя вкуса. Вязание не трогала — шарф так и лежал на столе, кривой, сбившийся на третьем ряду. Ника посмотрела на него, вспомнила его слова: «Главное, чтобы грел».
Он грел. Даже кривой.
Маша не приходила — у неё была смена. Ника осталась одна с бутылками и тишиной.
Вечером, перед выходом на работу, она посмотрела на себя в зеркало. Зелёные глаза с красными прожилками, бледная кожа, тёмные волосы, собранные в жёсткий пучок. Она не красилась, не причесывалась — только провела ладонями по щекам, чтобы придать им хоть какой-то цвет.

«Кого ты обманываешь? — спросила она своё отражение. — Ты идёшь не работать. Ты идёшь ждать».

Она задушила эту мысль. Захлопнула дверь.
Ночная смена.
Ника сидела за кассой, проверяла сроки годности на молоке. Время тянулось медленно. Она не смотрела на дверь — специально. Не поднимала головы, когда слышала шаги. Работала как автомат.В начале второго дверь пискнула. Она не подняла головы. Шаги — лёгкие, почти бесшумные. Пауза у входа — секунда, две.
Сердце пропустило удар.
Она подняла глаза. Он стоял у стеллажа с водой, рассматривал этикетки. Светлая куртка, светлые волосы чуть растрёпаны, под глазами — синяки, больше, чем в прошлый раз. Будто не спал несколько ночей.
Он подошёл к кассе, положил воду на ленту.

— Доброй ночи, — сказал он тихо.

— Угу, — ответила Ника. Голос прозвучал хрипло — она не говорила вслух несколько часов.

Она пробила товар. Он протянул деньги — крупную купюру. Она взяла, отсчитала сдачу. Положила на стойку.

— Ты пропал, — сказала она, не глядя на него.

— Я уезжал, — ответил он. — Дела.

— На сколько?

— На три дня.

Она знала. Считала каждый. Но вслух не сказала.

— Ты мог предупредить, — вырвалось у неё. — В конце концов, вода на подоконнике копится.

Он усмехнулся — едва заметно.

— Соскучилась по воде?

— По воде? — Ника подняла глаза. Посмотрела на него в упор. — По чему же ещё.

Он молчал. Его нежно-голубые глаза смотрели устало, но в них было что-то тёплое, от чего у Ники сжалось внутри.

— Я думал о тебе, — сказал он.

— Зря.

— Может быть. Но думал.

Ника отвернулась к кассовому аппарату, сделала вид, что пересчитывает чеки. На самом деле она просто не хотела смотреть в его глаза — боялась увидеть там что-то, что заставит её сказать правду.
А правда была в том, что она тоже думала. Считала дни. Ждала.

— Ты злишься? — спросил он.

— Нет, — ответила она слишком быстро.

— Врёшь.

— А ты бы на моём месте не врал?

Он не ответил. Взял бутылку, повернулся к выходу. У двери остановился.

— Ника.

Она подняла голову.
Парень замялся и ничего не сказав, вышел. Бутылку оставил на подоконнике — как всегда.
Ника смотрела на закрытую дверь. Потом встала, вышла на улицу, взяла бутылку. Холодная, запотевшая. Она открыла её, сделала глоток. Вода была вкусной. Почему-то вкуснее, чем обычно.
Утром Ника вернулась домой. На столе стояло четыре бутылки — его. Пятую она принесла с собой. Поставила рядом. Теперь их стало пять.
Она села на диван, обхватила колени руками. В голове вертелись его слова: «Я думал о тебе».

«И я о тебе, — подумала она. — Чёрт бы тебя побрал».

Она не сказала этого вслух. Сказать было некому. Только бутылки молчаливо блестели в сером утреннем свете.